в частности Генрих VIII, который постоянно проигрывал большие суммы — шестьдесят, семьдесят, даже четыреста или пятьсот фунтов за раз. Придворные Генриха следовали его примеру, а сэр Энтони Фицгерберт[68] жаловался на высокие ставки: «Ибо теперь ни один бедняк не станет играть в такие же игры, как дворяне, лорды, и принцы, и часто крупные поместья будут приглашать дворян или йоменов, чтобы играть с ними… Если бы они играли на небольшие ставки, в которых мог бы участвовать и бедняк, который даже проиграв, мог бы заплатить, то это можно было бы назвать хорошей игрой, хорошим спортом и развлечением. Но если кто-то теряет за день или за ночь столько денег, сколько можно потратить на еду и напитки для своей семьи в месяц, четверть года или более, это едва ли можно назвать удовольствием, и часто из-за этого они продают свои земли, развращают наследников и прибегают к кражам, грабежам и тому подобному, к огромному ущербу для них самих и их детей и к неудовольствию Бога». Шестьдесят лет спустя сэр Джон Харингтон писал о том же в более подробной форме, хотя и защищал использование игральных костей и карт для избавления от скуки при дворе. «Мужчины не могут все время болтать, а женщины всегда вышивать, скучно слушать банальные воспоминания старых придворных, которые думают, что кто-то из нас может похвалиться хорошо проведенным днем, если они рассказывают нам, как был весел мир, когда король отправился в Буллен, тогда как, слава Богу и самой благородной дочери этого благородного короля, мы еще считаем его веселым», так что игра на ловкость или риск помогала нарушить монотонность. Он сформулировал очень здравое правило, согласно которому «ставка в игре не должна становиться ее сутью, человек должен получать по крайней мере такое же удовлетворение от победы в игре, как и от денег, и меньше сожалеть о потере денег, чем об игре». Пороки были широко распространены во всех слоях общества, даже ректор Вал-латона в самом начале царствования Елизаветы был «заурядным игроком и не раз просиживал всю ночь в пивной за игрой, проигрывая все свои деньги и даже коня». Постоянно предпринимались усилия, чтобы подавить игорные притоны и помешать рабочему классу играть в азартные игры, тратить свое время и рисковать своими деньгами и деньгами своих хозяев. По закону слугам и ремесленникам позволялось играть в карты и кости только в привилегированное время Рождества.
Рождество действительно было временем свободы и отдыха. Даже чрезмерной свободы, с точки зрения более строгого человека: «В рождественское время не думают ни о чем, кроме карт, игральных костей, застолий, маскарадов, болтовни, игры в боулинг и тому подобного дурачества. И причина в том, что они думают, будто на этот раз у них есть прерогатива делать то, что они желают, и потакать своему тщеславию… Разве сейчас не Рождество? Разве мы не должны веселиться? Мы должны и тогда, и во всякое другое время быть милосердными перед Господом, а не иначе, не пить в это время больше, чем в любой другой день, не расточать больше еды, чем в другое время».
Комнаты украшали остролистом и плющом, а домочадцы предавались пиршеству и веселью. Наш более занятой и более экономный век сосредоточил в самом дне Рождества все обряды и празднества, которые в те времена растягивались до Двенадцатого дня, или Богоявления (6 января). Подобно шотландцам и французам, наши предки придавали меньше значения Рождеству, чем:
Newyeares day, whereon to every frende
They costly presents in do bring, and Newyeares giftes do sende.
These giftes the husband gives his wife, and father eke
the childe, And maister on his men bestowes the like, with favour milde.
And good beginning of the yeare they wishe and wishe againe,
According to the auncient guise of heathen people vaine.
These eight dayes no man doth require his dettes of any man.
Their tables do they furnish out with all the meat they can:
With marchpaynes, tartes and custards great; they drink
with staring eyes,
They rowte and revell, feede and feast, as merry all as pyes.
(Новому году, когда каждому другу
Приносят дорогие подарки и отправляют новогодние дары.
Такие подарки муж дарит жене, а отец — ребенку,
И хозяин одаривает своих слуг, выказывая расположение.
Они желают друг другу хорошего начала года,
Подобно древним язычникам, люди тщеславны.
В эти восемь дней никто не требует от других
выполнения обязанностей.
На столы свои выставляют все мясо, которое могут найти,
А также марципаны, торты с заварным кремом; они пьют,
широко раскрыв глаза.
Они празднуют, пируют, лакомятся и веселятся.)
Рождественские подарки тюдоровской эпохи в своем разнообразии были похожи на наши. Среди подарков принцессе (впоследствии королеве) Марии в 1544 году были носовые платки, вышитые перчатки, наволочки, халаты, вышитые рукава, броши, книги, чернильница и сладости. С другой стороны, похоже, что сезонная еда не включала индеек, мясных пирогов или сливового пудинга. Монеты и безделушки, которые теперь прячут в пудинге, тогда заменялись серебряным пенни в большом пироге, подаваемом в канун Двенадцатой ночи, и нашедшего его счастливчика провозглашали королем и качали на руках». В Двенадцатую ночь мальчишки и девчонки тоже гуляли, распевая у соседских домов в ожидании пирожных, эля и денег. Во время рождественских празднований в зажиточных домах один из домочадцев назначался королем Рождества или лордом беспорядка, и под его началом устраивались маскарады и спектакли. При дворе сам Генрих VIII в молодости принимал участие во многих подобных маскарадах со своей знатью, явно получая удовольствие от переодевания и танцев, но с течением времени развлечения стали более формальными и превратились в театральные представления, в которых придворные уже не принимали участия, считая себя слишком важными для этого. Аналогичная перемена произошла и в загородных домах, где маскарады приняли форму рождественских спектаклей, как те, которые ставили ткачиха Боттом, плотник Снаг и другие деревенские энтузиасты, и которые сохранились в некоторых районах практически до наших дней.
Хотя танцы и музыка играли большую роль в праздновании Рождества, они вовсе не ограничивались этим временем года. В частности, музыка считалась неотъемлемой частью хорошего образования. Даже если в пуританской критике о том, что музыка «делает душу слишком изнеженной», и была доля правды, вряд ли можно сказать, что это верный признак изнеженности, учитывая, что Генрих VIII в начале
