изменилась в некоторых частях Бедфордшира и в других местах, более удаленных от южной части королевства. Подушки (говорили они) считались пригодными только для женщин и в детской кроватке. Что же касается слуг, то хорошо, если у них была хоть какая-нибудь простыня, потому как под их телами редко вообще была простыня, которая защищала бы их от колющих соломинок, что часто пробивались из тюфяков и кололи их огрубевшие шкуры».
На протяжении всего Средневековья у людей всех сословий был обычай спать обнаженными, за исключением ночного чепца, и это, безусловно, оставалось обычным явлением на протяжении большей части тюдоровской эпохи, но ко времени Елизаветы в некоторых из наиболее продвинутых семей укоренилась привычка надевать ночные сорочки. Помимо кровати, которая служила кушеткой, если спальня использовалась как приемная, в спальне было немного мебели: стул, один или два сундука и закрытый шкаф для одежды, а также шкаф с плоской крышкой для тазика и кувшина — следов ванн в эпоху Тюдоров еще меньше, чем в Средние века. Наибольшую экспозицию мебели и украшений, вероятно, можно было бы найти в длинной галерее, о которой уже упоминалось как о характерной черте елизаветинского дома. Здесь могло быть несколько столов и стульев, покрытых чеканной и позолоченной испанской кожей или расшитым бархатом, могло быть даже кресло-качалка, подобное тому, которое лорд Тальбот прислал страдающему подагрой лорду Бёрли, «когда вашей светлости захочется отдохнуть в вашей комнате, я надеюсь, что вы найдете в этом кресле некоторое облегчение, чтобы вытянуть ногу». Здесь, также на стенах, помимо гобеленов и портретов, вероятно, висели зеркала из венецианского стекла или полированного металла, а на кронштейне — часы. Такие часы, как те, что принадлежали Генриху VIII, могли иметь колокола, по которым маленькие фигурки отбивали время, иногда они показывали фазы луны или «все дни года и планеты», и действительно, у Генриха были одни «круглые железные часы с множеством медных украшений, изображающих приливы и отливы моря». В галерее также могли быть музыкальные инструменты — небольшой орган, вирджинал или клавесин, виолончель, лютня или футляр с флейтами. Здесь проходила основная часть общественной жизни дома, которая больше не сосредотачивалась вокруг обеденного стола.
Англичане всегда слыли любителями поесть. «Наша английская природа не может питаться кореньями, водянистыми травами или подобной нищенской едой», — писал один из авторов во времена Эдуарда VI, жалуясь на то, что резкое повышение цен на мясо сделало его недоступным для населения. По этому поводу, как и по многим другим вопросам, Бур дал дельный совет: «двух приемов пищи в день достаточно для праздного человека, рабочий может есть три раза в день, а тот, кто много ест, живет как скотина… Неправильно съедать большое количество мяса за один прием пищи, также нехорошо долго сидеть за обедом и ужином. Достаточно часа, чтобы пообедать и еще меньше времени следует отвести для ужина». Далее он указывает на глупость начинать трапезу с тяжелого мяса и переходить на лучшее, легкое и питательное только тогда, когда аппетит уже притупился, так что либо лучшая пища остается слугам, либо обедающий из жадности съедает больше, чем нужно. Однако немногие дворяне следовали его заветам; если они еще придерживались двух или трехразового питания, то обеды и ужины устраивались с роскошью, особенно во времена Елизаветы. Харрисон пишет: «По количеству блюд и перемен мяса дворяне Англии (повара которых по большей части французы и прочие иностранцы) превосходят остальных, так как нет ни одного дня, который прошел бы без приготовления для них не только говядины, баранины, телятины, козлятины, свинины, оленины, каплуна, а кроме того — большого разнообразия рыбы и дичи, и множества других деликатесов, в которых нет недостатка». Он, правда, отчасти оправдывает расточительство тем, что вельможи мало едят сами, а большая часть достается гостям и слугам, а то, что остается после них — раздается беднякам.
Но Стаббс, сожалея о том, что «в наши дни, если стол не накрыт от одного конца до другого настолько плотно, насколько одно блюдо может стоять рядом с другим, и к каждому блюду не прилагается соответствующий напиток, считается, что такое застолье недостойно называться обедом», опровергает это утверждение о помощи беднякам, заявляя, что они не получают ничего, кроме «отходного мяса, объедков и обрезков, к которым даже собака не притронулась бы, и редко они получают даже это». Другой современный писатель сообщает: «Бедняки считали бы себя счастливыми, если бы могли получить у дверей и съесть кашу из похлебки или объедки со стола богачей через два или три часа после того, как те завершат обед или ужин. Но многие из упомянутых богачей, не заботящиеся ни о чем, кроме наполнения собственного живота, не могут довольствоваться тем, что идут мимо своих бедных жалких собратьев и ничего им не дают, но они еще самым немилосердным и нехристианским образом берутся упрекать их и угрожать им, так что бедняки, обиженные теми, кто должен заботиться о них, почти доведены до отчаяния».
Некоторое представление о колоссальных запасах можно получить из расходов на еду в доме барона Норта[65] в 1577 году, когда королева Елизавета гостила там три дня. Только на хлеб требовалось 17 1/2 четвертей пшеницы, было съедено 67 овец и 34 свиньи, четыре оленя и шестнадцать козлов пошли на приготовление 176 пирожков, 1200 кур, 363 каплуна, 33 гуся, 6 индеек, 237 десятков голубей и множество куропаток, фазанов, бекасов и всяких других птиц, включая чаек; воз и две груженые лошади устриц, рыба в бесконечном разнообразии, 2500 яиц и 430 фунтов масла. Даже чтение обыкновенной елизаветинской поваренной книги вызывает чувство уважения к тем дням, когда можно было запросто приказать: «Возьмите дюжину или шестнадцать яиц», «возьмите кварту сливок» или, для того чтобы сделать простой студень «возьмите две телячьи ноги и лопатку телятины и поставьте это на огонь в кастрюле с галлоном воды и галлоном красного вина, затем дайте ему постоять, пока он не превратится в желе, добавьте к нему корицу, имбирь и сахар, и немного турнсоли».
Если пища была обильной по количеству и хорошей по качеству, в аристократических домах ее подавали с церемонией, достойной религиозного ритуала. На кухне виконта Монтегю[66] в Каудрее никому не разрешалось «неподобающе стоять спиной к еде, пока она находится на тарелке», и когда ее несли через холл в его личную столовую, все должны были почтительно кланяться. Даже предварительная сервировка стола совершалась с поклонами и коленопреклонениями, и йомену Ашеру торжественно поручили целовать скатерть, прежде чем класть ее на стол. В обычные дни виконт довольствовался
