экономии не положили конец зрелищам, в канун летнего солнцестояния и канун дня святого Петра (28 июня) устраивали «походную вахту», причем половина констеблей, которых насчитывалось 240 человек, отправлялась в шествие, в то время как другая половина следила за порядком. В эти ночи на улицах разжигали костры, а наиболее богатые горожане выставляли на столы пирожные и эль, «каждая дверь была украшена зеленой березой, фенхелем, зверобоем, белыми лилиями и подобными растениями, гирляндами прекрасных цветов, а также стеклянными светильниками с маслом, горящими всю ночь. Некоторые свисали с причудливых железных ветвей, на которых одновременно зажигались сотни ламп, что создавало восхитительное зрелище». Процессия, начинавшаяся от собора Святого Павла и проходившая по Уэст-Чипу и Корнхиллу до Олдгейта и затем по Фенчерч-стрит обратно в Корнхилл, несла более тысячи факелов.
«Процессия насчитывала около двух тысяч человек, часть из них были опытными солдатами, капитанами, лейтенантами, сержантами, капралами и т. д., барабанщики и трубачи, а также знаменосцы — верхом на лошадях, демилансеры на больших лошадях, артиллеристы с ружьями, лучники в мундирах из белого фустиана, украшенные спереди и сзади гербом города, свои луки они держали в руках, а связки стрел крепились сбоку, копейщики в ярких доспехах, множество алебардов в кольчугах; там были также разные зрелища, танцоры морриса, констебли, одна половина которых, сто двадцать человек, идут в канун дня Святого Иоанна, а другая половина — в канун дня Святого Петра — в яркой форме, некоторые в позолоте, и все в алых плащах с золотой цепью, их помощники следуют за ними, их менестрели — перед ними и освещают их факелами; городская стража, охрана мэра — перед ним, все в ливреях камвольных или пестрых жакетах, сам мэр верхом на прекрасной лошади, меченосец перед ним в красивых доспехах, также верхом, лакеи мэра и факелоносцы вокруг него. Процессии шерифов следовали одна за другой в том же порядке, но не в таком большом количестве, как у мэра, ибо там, где у мэра было три представления, у каждого из шерифов их было только два, каждое — со своим танцем морриса; были там и офицеры в камвольных мундирах, отличающихся от свиты градоначальника и друг от друга, и еще множество людей».
Отчет о шествии 1521 года описывает мэра и шерифов, одетых в доспехи с малиновыми накидками, а их шлемы несут конные пажи. В нем также упоминается огромный бутафорский великан и различные зрелища, одно из которых изображало Плутона (или, что более вероятно, Сатану), «с обнаженным мечом, устроенным так, что, когда он размахивал им, змей (на котором он сидел) изрыгал зловонные серные огненные шары»; другое, напротив, представляло собой «сцену, на которой была очень красивая девочка под парчовым балдахином, изображающая Деву Марию, и рядом распевали четыре мальчика в белых стихарях». Была также сцена со святым Георгием и драконом, и еще одна с Иродом за столом и дочерью Иродиады, танцующей или, вернее, исполняющей акробатические трюки перед ним. Подобные передвижные сцены, или театральные повозки, использовались ремесленными гильдиями для своих представлений на Троицу или на празднике Тела и Крови Христовых. Для каждой гильдии или группы гильдий стало традицией ставить зрелище, посвященное какой-нибудь библейской или легендарной истории. Если гильдий было много, мог быть представлен целый цикл священной истории, от Сотворения Мира до Страшного Суда. Как только зрелище заканчивалось, повозка перемещалась на другое место, чтобы повторить спектакль, и освобождая место для следующего представления.
Эти театрализованные повозки были двухэтажными, верхний этаж образовывал сцену, а нижний, обтянутый драпировкой, служил гардеробной для актеров. Костюмы были довольно сложными, включая парики и маски; декорации, естественно, были скудными, но использовались многочисленные «эффекты», например, чудовищная голова дракона, чтобы наиболее реалистично изобразить пасть Ада, извергающую дым и пламя. Хотя многие из пьес были неуклюжими постановками, некоторые из них показывали реальную жизнь, а некоторые содержали даже отрывки поэзии. Не было недостатка и в юморе, и в комичности. Юмор обычно был грубым и шумным, юмором скорее детской, чем гостиной, и неудивительно, что по мере того, как люди становились все более самоуверенными, он начинал казаться неуместным при обсуждении священных тем. Таким образом, после Реформации театрализованные представления, если они вообще сохранились, становились более дидактичными и искусственными. Между тем рос обычай устраивать маскарады и интерлюдии при дворе, а следовательно, и в домах знатных дворян, которые всегда подражали двору. Маскарады представляли собой балеты, в которых музыка и танцы с помощью тщательно продуманных костюмов рассказывали историю или вызывали чувства. Интерлюдии представляли собой короткие пьесы в прозе или стихах, обычно дидактические или аллегорические. В то время как Генрих VIII и его придворные часто принимали участие в маскарадах, пьесы в основном исполнялись «детьми» или певчими Королевской капеллы и собора Святого Павла. В эти пьесы время от времени вносились злободневные события; во время спора с Лютером Генрих VIII добился того, чтобы этот еретический персонаж был спародирован в подобном зрелище. Две пьесы, одна из которых посвящалась Ирландии — и, следовательно, предположительно была трагичной, — были включены в последнюю серию развлечений при дворе Эдуарда VI. «Маска грека Ворти, маска Медиоса, являющегося полумертвым (т. е. скелетом) получеловеком, маска Волынки, маска Катта, маска Акробата, идущего на руках ногами вверх, с двумя масками факелоносцев из пьесы Уильяма Болдуина[53] об Ирландии и еще одна детская пьеса мистера Хейвуда»[54].
В пятнадцатом веке были группы странствующих актеров, которые посещали различные города и давали представления о чудесах и «моралях», очень похожие на интерлюдии. Во время правления Генриха VIII многие дворяне оказывали покровительство труппам этих бродячих актеров, которые, когда они не были задействованы в развлечении своих покровителей, отправлялись на гастроли, защищенные от наказаний покровительством, без которого их могли обвинить в бродяжничестве. Постоянных театров еще не существовало, и спектакли давали на открытых площадках постоялых дворов. В одном конце двора сооружалась грубая сцена из досок, опиравшихся на головки бочек, комнаты постоялого двора служили для переодевания, сам двор предоставлял стоячие места для большей части публики, а окружающие его галереи вмещали аристократов. Награда артистов зависела от щедрости зрителей, и они были не прочь приостановить действие своей игры в захватывающий момент, чтобы собрать подаяния.
К 1574 году актерское мастерство утвердилось как профессия, и полдюжины лондонских гостиниц сочли целесообразным превратить свои дворы в увеселительные заведения, а также извлекать другую, менее законную прибыль, используя свои номера. Пуритане осуждали театры и тех, кто их посещал, с такими преувеличенными оскорблениями, что сам ад казался по сравнению с ними респектабельным. Городские власти осуждали «тех, кто часто посещал пьесы, поскольку они
