которого он может расправиться с ними в целях самообороны, прежде чем подвергнется нападению. Наконец, никто не путешествует без меча или какого-либо подобного оружия, кроме министра, который обычно вообще не носит меч, а только кинжал». Улицы и подступы к городам были укрытиями разбойников. Некоторые из этих разбойников были молодыми джентльменами, доведенными до нищеты своей расточительностью, другие были «слугами, жалования которых не хватало даже на штаны», а третьи — демобилизованными солдатами или профессиональными преступниками. Чаще всего они были в сговоре с трактирщиками, которые сообщали им, когда можно ожидать состоятельного путника.
Грабежи, кражи со взломом и другие насильственные и коварные преступления процветали, не сдерживаемые жестоким возмездием, постигающим пойманных преступников. Если люди были жестоки, закон был свиреп. В конце шестнадцатого века казни в районе современного Лондона, по-видимому, происходили со скоростью, пропорциональной тогдашнему росту населения, эквивалентной более чем двум тысячам человек в год при нынешнем населении этого района. Тем не менее, было печально известно, что только часть совершенных преступлений раскрывалась. Смертью карались не только тяжкие преступления, но и кража имущества на сумму более двух шиллингов, а также ряд других правонарушений. В случае государственной измены, особенно распространенного преступления или, по крайней мере, преступления, за которое во времена Тюдоров судили особенно часто, полагалось наказание в виде повешения, которое усугублялось четвертованием. Таким образом, для улиц Лондона было обычным зрелищем видеть человека, которого тащили на плетне к виселице в Тайберне (недалеко от того места, где сейчас стоит Мраморная арка), чтобы там его на некоторое время повесили, а затем сняли, все еще живого, и расчленили. Темпл-Бар и ворота Лондонского моста часто были увенчаны головами предателей, насаженными на пики.
Представление об условиях тюремной жизни в 1533 году можно составить по жалобам заключенных в Ладгейте на смотрителя. Чтобы увеличить привилегии, он отговаривал заключенных от того, чтобы им приносили собственные постели, на что они имели право, и помещал тех, кто это делал, в «мерзкое место, называемое Ламбардией». Он должен был брать всего пенни за использование перины с одеялами, простынями и покрывалами, однако, если двое или трое заключенных делили постель, он брал по пенни с каждого. Из дальнейших замечаний по этому поводу следует, что в одной камере спали около тридцати или сорока заключенных. Кроме того, он использовал женскую палату для стирки белья, поэтому женщины были вынуждены платить по три пенса за ночь, чтобы пользоваться другими камерами. Более того, он не давал дешевого пива, а заставлял их пить крепкий эль, который был и дорог, и противен. Заключенных, которые таким образом становились ему должны, он заставлял просить милостыню. Становится ясно, что участь заключенных в тюрьму за долги или мелкие правонарушения зависела от добродушия тюремщика и милосердия их друзей или случайной публики — ни один из факторов не был надежным.
Отчет о побеге из тюрьмы в Ильчестере свидетельствует о том, что на ночь преступников сковывали, связывая и приковывая цепями группами по пять или шесть человек. В качестве альтернативы они могли быть заключены в колодки. Показательные наказания также совершались на улицах или рыночных площадях, где они служили для унижения пьяниц, дебоширов, лиц, неуважительно отзывавшихся о мэре, или других подобных правонарушителей. Этот инструмент дискомфорта и унижения, позорный столб, особенно часто использовался для мошенников, клеветников и обманщиков. В худшем случае прибегали к дополнительному наказанию, прибивая уши нарушителей к позорному столбу, а затем отрезая их. Женщинам, злоупотреблявшим своим языком, скандалившим и оскорбляющим окружающих, надевали намордник, либо окунали в ближайшем, и не обязательно самом чистом, пруду; замеченных в порочной жизни стыдили, возя по улицам в телеге; закоренелых преступников, оставшихся нераскаявшимися, изгоняли из города или даже «выдували из города волынкой».
Еще одним часто применявшимся наказанием, беспристрастно налагаемым на мужчин и женщин, была порка либо у позорного столба, либо в хвосте медленно едущей по городским улицам телеги. Это был излюбленный метод борьбы с праздностью среди бедняков. Мы уже упоминали о нашествии бродяг и «нищих попрошаек, которые не будут работать, чтобы получить жалование, но будут жить в полях, ломать живые изгороди и деревья, которые приносят плоды». Если они чинили беспорядки в сельской местности, то в городах вели себя еще хуже, особенно в Лондоне, куда они стекались в таких количествах, что в 1569 году пришлось поместить трудоспособных — в Брайдвелл, неспособных к работе — в госпитали Св. Варфоломея и Св. Фомы, а детей — в Госпиталь Христа. В следующем году неэффективные бидлы были заменены «маршалами» с отрядами вооруженных сопровождающих, но, по-видимому, это не возымело ожидаемого эффекта.
Полицейская система эпохи Тюдоров была не очень удовлетворительной, и жизнь елизаветинского констебля определенно нельзя назвать счастливой. Шекспир заставляет Тринкуло сказать Калибану: «Я, волею закона, констебль. Найдется ли кто-то в мире, кто сегодня выпил столько же, сколько я?». Отчеты показывают нам, что такое настроение не было чем-то необыкновенным и что издевательство над несчастными чиновниками было обычным развлечением. Не было, по-видимому, неоправданной карикатуры и в известном призыве Догберри к страже, если кто-то не встанет, когда его зовут: «Ну что же, не замечайте его, а отпустите, а после созовите остальную стражу и поблагодарите Бога за то, что избавились от мошенника». Харрисон жаловался, что иногда констебли, когда их вызывали для преследования воров, говорили: «Боже, возмести эту потерю! У меня сейчас другие дела». Однако было бы ошибкой считать их совершенно бесполезными. Протоколы заседаний свидетельствуют, что у некоторых их современников, совершивших такую ошибку, были причины сожалеть о ней.
Вероятно, двумя самыми главными проблемами для эпохи Тюдоров в Лондоне были студенты колледжей и подмастерья. По общему мнению, студенты всегда имели определенную свободу действий, и полиции часто приходилось проявлять осмотрительность, сдерживая их вспышки приподнятого настроения. Когда «Безумный Шеллоу» и его товарищи из Клементс-Инн рыскали по городу, стражники советовали держаться подальше от дороги. Подмастерья, которых можно было назвать учениками-ремесленниками, были еще одним неуправляемым и еще более опасным классом. Крепкие молодые люди, которым утомительные ограничения не позволяли дать волю своему животному духу в играх, были готовы к скандалу, как любой ирландец, и крики подгоняли их на улицу с дубинками в руках, готовыми к драке. Когда они объединялись, как это произошло во время «злого мая» 1517 года, чтобы напасть на иностранных торговцев, все силы, которые могла собрать полиция, оказывались бессильны, и приходилось задействовать военных. Время от времени в больших городах стража доставляла жителям одно из зрелищ, столь популярных в то время, маршируя процессией. В Лондоне до тех пор, пока в 1539 году соображения
