после их подъема, к восьми — заправлены кровати и вычищены камины. Когда уезжали гости, их комнаты следовало убрать в течение четырех часов, а подметать лестницы и вытирать пыль в комнатах нужно было каждую пятницу после обеда. Нарушение этих правил и сквернословие наказывались мелкими штрафами, а поломки вычитались из заработной платы. Его современница, леди Хоби, набожная и деятельная дама, что видно по ее дневнику, воспитывала своих служанок не только наставлениями, но и личным примером. Казалось бы, она действительно была похожа на одну из тех «старых придворных дам», которых Харрисон хвалил за трудолюбие. Они занимались вышиванием, прядением шелка, чтением Священного Писания или книг по истории и даже написанием трудов и переводами с иностранных языков. Многие из них, пишет он, и леди Хоби была в их числе, были искусны — пожалуй, правильнее было бы сказать «предприимчивы» — в хирургии и приготовлении лекарств. Но знание четырех-пяти языков и целебных свойств трав не делало их менее компетентными в хозяйственных делах, ибо эти знания могли помочь восполнить частую нужду на кухне целым рядом средств и самостоятельно приготовить изысканные блюда». Умение делать розовую воду и другие ароматизированные и цветочные воды, а также варенья и консервы, было частью воспитания леди.
В менее зажиточных слоях общества обязанности жены фермера, описанные Фицгербертом в 1523 году, были довольно разнообразны. Вставая рано утром, она убирала дом, доила коров, одевала детей и готовила завтрак для супруга, детей и рабочих. В течение дня нужно было приготовить масло и сыр, отмерить и отправить на мельницу зерно и солод для приготовления пива. Она должна была кормить цыплят, собирать яйца, проверять всех кур, которые сидят на яйцах, и, если был базарный день, уезжать с яйцами, маслом, сыром, птицей и другими сельскохозяйственными продуктами на базар. Ее внимания требовал огород, ей приходилось помогать на сенокосе, веять кукурузу и так далее. День стирки означал более тяжелую работу для нее и ее горничных. Одежду отстирывали с помощью сильного удара деревянными колотушками или дубинками, и не было никаких современных приспособлений для быстрого удаления грязи и пятен — хотя опись гардероба графа Уорика времен Эдуарда VI показывает, что даже тогда рубашки терялись и обменивались при стирке.
В свободное время, если оно у нее было, хозяйка садилась за прялку, пряла шерсть для одежды и одеял или лен и коноплю для простыней, полотенец, скатертей и сорочек.
Однако не все женщины были такими трудолюбивыми. «Ибо некоторые из них лежат в постели до девяти или десяти часов каждое утро, затем, когда их будят, они два или три часа надевают свои одежды, после чего идут на обед, где нет недостатка ни в винах, ни в мясе. Затем, когда их тела насытились, а головы изрядно захмелели от вина, они какое-то время гуляют или беседуют со своими семьями, а ведь женщины, как вы знаете, достаточно разговорчивы и могут болтать сколько угодно, всему миру это известно. Так некоторые проводят день до ужина, а потом и ночь, и все повторяется». То, что им нужно два или три часа, чтобы одеться, вряд ли удивит любого, кто видел изображения елизаветинских дам во всей их красе. В пьесе того времени одно из действующих лиц говорит: «Пять часов назад я приказал дюжине служанок нарядить мальчика как даму, но эти действия перед зеркалами, прикалывание, открепление, снятие, формирование и приведение в соответствие, закрашивание голубых вен и щек, украшения гребнями, воротниками, лентами, косынками, ожерельями, карканетами, ребато, веерами, буфами, манжетами, муфтами, фюзеляжами, ободками, жгутами, крестиками, подвесками, амулетами, кольцами, браслетами, что его еще едва одели до пояса; и теперь такой спрос на фартингейлы, киртлы, бюски и т. д., что даже в семи лавках разносчиков — да и на всей Стоурбриджской ярмарке — едва можно все собрать. Корабль снарядить быстрее, чем одеть знатную даму». В одежде, как и во многих других вещах, во времена Тюдоров господствовало движение в сторону вычурности и искусственности. Свободные и плавные линии средневековых костюмов постепенно уступили место причудливым и неизящным формам; ничто, кроме богатства материалов и обилия украшений, не мешает нам понять, что преувеличенные елизаветинские платья были столь же гротескно уродливы по дизайну, как и все, что производилось в период викторианской моды.
Талии стягивались до осиных размеров тугой шнуровкой и корсетами из китового уса, а нижняя часть платья торчала чудовищными обручами и фартингейлами. Головы были обрамлены преувеличенными конструкциями, накрахмалены и «забиты дорогими золотыми, серебряными или шелковыми кружевами, сплошь украшены вышивкой и сверкают то здесь, то там солнцем, луной, звездами и другими странными предметами антиквариата». От вышитых туфель на высоких каблуках до раскрашенных лиц и подкрашенных локонов, завитых и дополненных «кудрявыми локонами накладных волос», модные дамы конца шестнадцатого века были насквозь искусственными. В Средние века эксцентричность моды была более заметна в одежде мужчин, за исключением головных уборов. Ничто так не помогает датировать изображения женщин, как стиль прически и головной убор. Для первой половины тюдоровской эпохи основной чертой дамских портретов является головной убор, в котором до сих пор изображают королев игральных карт. При Елизавете существовало большое разнообразие материалов и форм шляп, от преувеличенно высоких бархатных шляпок до маленьких круглых шапочек, которые любила Катарина, а Петруччо высмеивал и называл их: «вылепленными на сковороде, бархатными блюдцами… жалкими шапочками, кремовыми гробиками и шелковыми пирожками».
Моралисты, во все времена склонные к строгости, когда речь идет о женской моде, беспристрастно осуждали рюши и ажурные чулки, платья с неумеренно низким вырезом и еще более постыдное ношение жакетов, подобных тем, что носят мужчины. Едва ли нужно говорить, что их доносы были безрезультатными, но вопрос о том, насколько они были оправданы, остается открытым. Невозможно обвинить нацию или эпоху, и сказать, что сексуальная мораль эпохи Тюдоров ухудшилась по мере увеличения экстравагантности костюмов, было бы опрометчиво, хотя отрицать это было бы еще опрометчивее. Стоит только прочитать Шекспира и практически любого из его современников, серьезных или легкомысленных, проповедников или драматургов, чтобы понять, что нравственные стандарты тогда были низкими, соблазнение считалось шуткой, а любая замужняя женщина — достойным объектом галантности. Верно то, что любезный деревенский пастор Уильям Харрисон описывает двор Елизаветы как вместилище всех добродетелей и образец, крайне необходимый для самых знатных домов, однако сэр Джон Харингтон, проведший там большую часть своей жизни, резюмирует жизнь при дворе как «плохое воспитание, плохое питание и страсть порочного Асмодея вместо любви».
Азартные игры были пороком, преобладавшим при дворе Тюдоров и в знатных домах. Пример подавали сами государи,
