одного этого «Тосенька» что-то щемяще-тёплое растеклось по груди, вытесняя лёд.
– Всё хорошо, Гриша, – прошептала я, стараясь больше не шмыгать носом.
– Деньги пришли? – спросил он просто, без всяких предисловий.
Я замерла.
– Пришли… – выдавила я. – Гриша, а что это? Зачем?
Он тихо рассмеялся.
– Это чтобы ты не волновалась, чтобы могла не работать, если не захочешь. Чтобы наняла кого-то, кто будет доить твою Милку. Чтобы могла купить себе всё, что хочешь. И ребёнку.
В его словах не было ни намёка на откуп. Была простая, суровая забота, прагматичная, мужская.
– Я тут дела разгребаю, – продолжил он. – В том числе и развод у меня в самом разгаре. Всю эту канитель нужно завершить.
Развод. Слово, которое прозвучало, как обещание новой жизни.
– Я так по тебе скучаю, Тосенька, – сказал он вдруг тише, и в голосе его послышалась та самая, редкая уязвимость, что сводила меня с ума. – Жду не дождусь, когда всё это закончу и вернусь.
«Вернусь». Это было главное. Не «приеду». А «вернусь». Домой.
– Я тоже, – выдохнула я, и слёзы снова навернулись на глаза, но теперь это были слёзы облегчения и счастья.
Мы поговорили ещё несколько минут. Он расспрашивал, как я себя чувствую, не беспокоит ли меня что-то, слушал внимательно. Говорил, что скоро всё наладится. И я верила ему. Потому что в его голосе была не только сила, но и та самая, прочная нежность, что крепче любых денежных переводов.
Я положила трубку и снова посмотрела на цифры на экране. Они больше не пугали, они были просто цифрами. А вот слова Гриши: «скучаю», «вернусь» были настоящим богатством. И я знала, что буду ждать.
Столько, сколько потребуется.
Утро дня свадьбы Ксюши началось не с привычной суеты на ферме, а с тишины и странного чувства лёгкости. В безработице явно есть свои плюсы. Гриша звонил мне каждый день, иногда несколько раз, поддерживая, говоря мне добрые, нежные, ласковые слова.
Сегодня он прислал ещё одну сумму, от которой у меня перехватило дыхание, на подарок для подруги. Это была не просто щедрость. Это было желание, чтобы я чувствовала себя королевой. Чтобы я выглядела не хуже остальных гостей.
Гриша мою подругу в глаза не видел, поэтому проявление его заботы было вдвойне ценным. Лучше бы он сам, конечно, приехал – вот где был бы праздник, но его дела затянулись.
Я не торопила его. Я всё понимала.
И вот этот день настал. Я достала то самое, «ментоловое» платье, что купил мне Гриша, и надела его. Я дольше обычного крутилась перед зеркалом, чтобы сделать причёску. Не простой пучок, а какие-то локоны, как в журнале. Потом подкрасила глаза и губы. Руки дрожали, не слушались – я ведь отвыкла от всего этого.
И когда я, наконец, посмотрела на своё отражение, то не узнала себя. Из зеркала на меня смотрела не Тоська-доярка в засаленном халате. Смотрела женщина. Стройная, с горящими глазами, с уложенными волосами и яркими, но такими соблазнительными губами. В этом платье, с этой талией, которую оно так красиво обрисовывало, я была невероятно красивой. По-настоящему. Такой, мимо которой нельзя пройти, не обернувшись.
На мгновение мне стало страшно. Как будто я надела чужую кожу. А потом обула новенькие туфельки, взяла в руки изящную сумочку, купленную к этому же случаю, и улыбнулась своему отражению. Улыбка получилась немного застенчивой, но счастливой.
Я взяла со стола конверт с деньгами (наш с Гришей подарок) и вышла из дома. Идя по деревенской улице к дому Ксюшиной бабушки, я ловила на себе взгляды. Соседки замирали с вёдрами у колодцев, мужики притормаживали на мотоциклах. В их глазах читалось не привычное сочувствие или равнодушие, а удивление, а у некоторых и откровенная зависть.
А когда я вошла в шумный, нарядный дом бабы Нади, подруга в белом платье, расплакалась, обнимая меня.
– Тось, да ты просто… боже, какая ты красивая! – воскликнула она.
И я стояла посреди всеобщего внимания, и чувствовала, как расправляются плечи. Я была не жалкой брошенкой, которую все жалели. Я была женщиной, которую любит сильный мужчина. Женщиной, которая носит его ребёнка. Женщиной, которая может позволить себе красивое платье и щедрый подарок подруге.
В этот день я не просто была на свадьбе. Я сама чувствовала себя невестой. Невестой своего Гриши. И знала, что наша свадьба – всего лишь вопрос времени.
31. Тося
Шум стоял такой, что, казалось, сдвинутся с места брёвна в стенах старого сельского клуба. Гармошка лилась залихватской плясовой, пол под ногами дрожал от топота десятков пар ног. Воздух был пропитан запахом жареного мяса, сладкого торта, дешёвого одеколона и всеобщего, безудержного веселья.
Я сидела за столом, уставленным яствами, и смотрела на Ксюшу и Колю. Они танцевали в центре зала, обнявшись, не замечая никого. Ксюша, вся в белом, сияла так, что больно было смотреть. А Коля смотрел на неё так, будто она – единственная женщина на земле. В их улыбках, в их взглядах была простая и настоящая радость, о которой я когда-то только мечтала.
И мне стало так сладко и так горько одновременно, что в горле встал ком. Я сжимала в руках стакан с лимонадом и представляла, что это моя свадьба. Что этот зал украшен для нас. Что я в белом платье. А Гриша…
Он стоит рядом. Высокий, сильный, в нарядном костюме, который, наверное, сидел бы на нём безупречно. Его тёмные, всегда такие внимательные глаза смотрят только на меня. Его рука, тёплая и уверенная, лежит на моей талии. И он не скрывает своей гордости.
Гордости за меня. За нас.
Картина была такой ясной, такой живой, что я на мгновение забылась. А потом вернулась в реальность. На столе передо мной стоял лимонад, а не шампанское. На мне было ментоловое платье, а не белое. А место Гриши рядом со мной пустовало.
Его не хватало.
Невыносимо, физически не хватало. Хотелось обернуться и увидеть его спокойный взгляд, услышать его низкий голос, который заглушал бы весь этот шум. Хотелось почувствовать его руку на своей спине, его молчаливую поддержку. Хотелось, чтобы он видел меня сейчас нарядную, счастливую, принятую всей деревней, и улыбнулся своей редкой, скупой улыбкой.
Галка, раскрасневшаяся от танцев, плюхнулась на стул рядом.
– Чего приуныла, Тось? – крикнула она мне в ухо, перекрывая гармонь. – Весело же?
– Мне тоже весело, – улыбнулась я ей, заставляя себя вернуться в настоящее.
Но глубоко внутри, под слоем улыбок и ответных тостов, тихо ныла пустота.
Я верила, что
