в сохранном мозге.
Тирион успел вызвать человека, который должен был принять тубус. Старший смены из казарм золотых плащей стоял напротив с фонарём в руке. Услышав гонца, он поднял фонарь выше.
— Ты до казарм не дошёл.
Гонец посмотрел на него. Взгляд был осмысленным. Память тоже вернулась целиком.
— Дошёл.
— Я не отходил от ворот с начала смены.
— Ты принял пакет.
Старший смены повернулся ко мне.
— Я его сегодня впервые вижу мёртвым, ваше величество. Живым тоже не видел.
Это избавляло нас от необходимости собирать показания по всему городу. Свидетель и опровержение стояли друг напротив друга.
— Отвечай на мои вопросы, — приказал я гонцу.
— Буду.
— Кому ты передал тубус?
Гонец указал на старшего смены.
— Ему.
Приказ работал. Правды в нём не было.
Нед присел перед телом. Скобы на его шее блеснули в свете фонаря.
— Кто велел тебе солгать?
— Никто.
— Кому навредит правда?
— Никому.
— Назови человека, которому ты служишь.
— Королю.
Гонец посмотрел на меня. В этом ответе лжи могло и не быть. Королей вокруг столицы стало достаточно, чтобы честность потеряла практическую ценность.
Я собирался спросить дальше, но Нед поднялся.
— Хватит. Следующим он назовёт того, кого мы уже подозреваем. Потом того, кого ему выгодно подставить.
У самого гонца не осталось ни жалованья, ни горла, которое можно было перерезать второй раз. Он защищал кого-то, кому смерть ещё могла угрожать. Этого было достаточно, чтобы не верить ему, и недостаточно, чтобы искать неизвестного человека в городе накануне штурма.
Тирион перевёл взгляд с тела на пустые ножны тубуса у его пояса.
— Второго канала больше нет.
— А если пакет всё-таки у казарм? — спросил старший смены.
— Тогда прежний проверочный сигнал больше ничего не доказывает, — ответил Тирион. — Старые сигналы не принимать. Одиночных гонцов не выпускать.
Нед указал на двух золотых плащей у лестницы.
— Вы идёте к казармам вместе. Вы двое — к речной стене. Передадите только одно: второй канал закрыт, резерв придёт из замка.
Стражники повторили приказ и разошлись парами. Старший смены задержался у тела.
— А с ним что?
— Охранять, — сказал Нед. — Не слушать.
Гонец улыбнулся. Разрез на горле раскрылся шире, и улыбка получилась убедительнее показаний.
Гонца оставили у цистерны под охраной. Для показаний он не годился. Для подтверждения того, что система сломана, оказался вполне исправен.
На парапете Кривошей встретил нас с тубусом на спине. Ремешок за день съехал к основанию крыла, и голубятник поправил его, прежде чем снять птицу с жерди.
Ветер с реки тянул сыростью и золой. Ниже по лестницам бежали отправленные Недом пары. У внешней стены зажглись два фонаря, потом погасли и появились уже на следующем пролёте.
— Речная стена, — приказал я. — К живому заместителю. Отдать тубус. Вернуться сюда.
Кривошей переступил с лапы на лапу. Из четырёх выученных маршрутов этот был самым коротким. Голубятник подбросил птицу над зубцами.
Тубус сразу потянул вправо. Кривошей завалился следом, пропал за камнем и снова показался ниже парапета. Голубятник шагнул к краю, но птица уже зачастила крыльями и полезла вверх вдоль стены. Над первым двором Кривошей выровнялся, лёг на ветер и пошёл вдоль знакомого ряда дымоходов.
Пока он оставался рядом, я ловил холодный воздух и огни в окнах. Дальний ряд крыш надвинулся, закрыл двор, потом башни. Связь оборвалась.
Тирион ушёл менять людей и сигналы. Нед спустился к речной стене встречать заместителя. Я остался у голубятни, потому что приказ мог отправить птицу по маршруту, но только я мог прочитать принесённую память.
Голубятник принёс жаровню и поставил её между жердями. Уголь дымил, тепла почти не давал. Он вышел к краю крыши, всмотрелся в темноту и вернулся к жаровне. Через несколько минут повторил весь путь.
На третьем круге я остановил его.
— Оттого, что ты ходишь к краю, он быстрее не вернётся.
— Знаю.
Возразить было нечего. Он снова пошёл к краю крыши. По дороге он подвинул жаровню ближе ко мне. Я этого не приказывал. Тепло всю жизнь проходило у меня по разряду снабжения, и что отвечать на другой разряд, я не знал.
Ночь светлела медленно. На реке стучали вёсла, скрипели вороты и перекликались люди, которым уже сообщили достаточно, чтобы они перестали спать. Убитый гонец так и не назвал никого нового. Его больше не спрашивали.
Перед рассветом из темноты донеслось частое хлопанье крыльев. Кривошей поднялся над краем крыши, задел лапами камень, пробежал несколько шагов и остановился у мешка с просом. Тубуса на спине не было. Под ремешок ему заткнули синюю шерстяную нить речной стены.
Я коснулся его спины. В памяти прошли четыре знакомых поворота над крышами, мокрый камень стены и руки живого заместителя, снявшие тубус.
Заместитель прочёл приказ прямо под факелом. Кривошей потянулся к зерну, но ладонь закрылась. Человек разбудил одного спавшего, указал ему на башню, поднял второго и отправил к лестнице. Только после этого ладонь снова раскрылась. Последним осталось зерно на раскрытой ладони.
Кривошей запомнил последовательность лучше, чем лица. Резервный приказ дошёл. Кривошея не пришлось допрашивать.
С дозорной башни закричали. Голубятник первым добежал до края крыши, я — следом.
Торговые суда снимались с якорей в устье. Одни тянулись вверх по Черноводной к внутренним причалам, другие уходили вдоль берега. Между мачтами появлялись длинные полосы бледного моря.
На ближайшем судне матросы рубили канат, который не успели отвязать. Канат лопнул, корма дёрнулась в сторону, и между двумя мачтами открылся просвет. Дальше два корабля расходились так близко, что реи сцепились. Одна рея выгнулась, соскользнула со второй, и суда разошлись. Полоса моря стала шире. Крики с воды долетали до замка уже без слов.
Голубятник прикрыл ладонью глаза.
— Там ещё суда.
Это были не торговые суда.
За последним торговым судном показались три белых паруса. Потом семь. Потом весь горизонт оказался флотом.
Глава 31. Ночной тариф
Капитан открыл глаза под моей ладонью.
— А обратно? — спросил он.
— Обратный рейс не предусмотрен.
Он ощупал шею. Палач оставил на ней широкую красную полосу, но ничего не сломал. Вчера капитан согласился выйти в море после казни. Теперь он проверял условия сделки с той стороны, откуда обычно не возвращались с возражениями.
— Тогда ночной тариф и двойная выплата вдове, — сказал он. — Смерть я уже отработал. Дальше пойдут сверхурочные.
— Будет.
— Маретте, дочери Пола, с Медной улицы. А то вдов у меня две, и первая давно считает меня умершим.
— Маретте.
Капитан кивнул и поднялся с пола. Рядом лежали ещё шестеро. Их сняли с виселиц час назад и перенесли в лодочный
