своё весло, только весло теперь кончалось в трёх ладонях от его кулаков. Правый ряд стал редкими зубьями.
— Левым назад! — крикнул капитан.
Галера попятилась вверх по реке носом к врагу. Прилив подпихивал корму. С целым правым рядом Осберт вывел бы её из-под удара за десять гребков. Капитан велел держать малый ход.
— Так нас возьмут на крючья.
— Держи ровно.
Чужак шёл следом охотно, как пёс за телегой мясника. Двадцать лет Осберт учился не пускать чужих в эти ворота. Теперь он открывал их сам, по приказу, вторая половина которого осталась у капитана.
С чужой палубы швырнули горшок. Он кувыркнулся через полосу воды и лопнул о носовую площадку. Огонь плеснул по доскам, попробовал их, нашёл смолёную снасть и полез вверх. Двое накрыли его мокрой парусиной. Огонь принял парусину без возражений.
Следом прилетели крючья. Один впился в планширь в трёх шагах от Осберта. Канат натянулся, доска крякнула, галеру повело бортом к чужаку. Осберт дал румпель на себя, отыгрывая корму, пока не прилетел второй крюк. Боцман рубанул по канату, промахнулся, вырвал щепу из планширя, выругался на топор и ударил снова. Канат лопнул, конец усвистел за борт, а галера качнулась обратно, и Осберт поймал её, пока она не показала врагу корму. На чужой палубе кто-то с криком исчез за планширем — видно, тянул со всей души.
Стрелы застучали по доскам. Одна нашла загребного. Тот сел, уставился на древко в бедре и, судя по лицу, не одобрил работу мастера.
Мимо борта проплыл мертвец. Голова у него горела ровным жёлтым огнём. На вражеской палубе факелами уже тыкали в упавших, не разбирая своих и чужих. Осберт снова посмотрел на воду. Вода вела себя разумнее.
— К причалам! — крикнул капитан. — Отводи к причалам!
— Там сваи!
— Там люди!
— Посади меня на Свинью. Отмель мягкая, снимемся с приливом.
Капитан указал на берег.
— К причалам!
Осберт выругался, взялся за румпель двумя руками и отдал корму приливу. Пусть теперь гребёт река. Галера пошла вверх по течению кормой вперёд и стала набирать ход быстрее, чем ему хотелось.
Левый борт горел. Правый скрёб воду огрызками. Корма рыскала на струе: течение било в скулу, тащило в разворот, и каждый рывок Осберт ловил всем телом, упираясь коленом в стойку. Колено он ободрал на втором рывке. К десятому перестал считать.
Свинья ушла за корму — мягкая, знакомая, готовая принять. Следующая вода сняла бы их с неё без единой щепки. По ходу росли оборонные сваи. Дубовые, в два обхвата, вбитые ровно для того, чтобы корабль об них кончился. Осберт подбирал слова для человека, решившего, что они годятся для швартовки. Слова становились всё короче.
После первого удара люди на сортировочном причале взялись за багры. После второго решётка Королевских ворот пошла вниз и села в паз.
Город закрылся. Путь внутрь держали открытым ровно настолько, чтобы прошла тележка. Трое носильщиков проскочили до решётки, четвёртого с тележкой чистых полотнищ пропустили после. Причальный мастер посмотрел на него, на пустые столы и молча отдал свой багор одному из грузчиков.
Над старой мастерской поднялся чёрный дым. Там держали запасные носилки, полотно, скобы и нитки — всё, чем чинят тех, кто уже ходит. Огонь добрался до резерва раньше первого покойника.
Причальный мастер вытолкнул на настил последнюю уцелевшую тележку. Остальное придётся возить сверху, через ворота, потому что склада больше нет.
Причальный двор лежит под Королевскими воротами, между стеной и водой.
Оррин и четверо мёртвых гвардейцев стояли при столах вторые сутки. Их записали в постоянную охрану двора, и на каждый подъём я выходил с ними.
Речной ряд вдоль воды Тирион приказал выжечь ещё до подхода флота. Лавки, склады и кабаки на полверсты снесли огнём, чтобы Станнису не досталось ни укрытия, ни готового дерева на лестницы. Теперь между нашим причалом и всем остальным берегом лежала полоса чёрных свай.
От ворот прибежали двое. Один сообщил, что Нед ведёт людей через конюшенный двор. Второй передал, что пожарные команды уже у мастерской.
— Нужны ещё распоряжения? — спросил он.
Ворота были работой Неда. Пожар — работой людей Тириона. Я остался там, где мёртвым требовалась моя рука.
— Нет. Возвращайтесь вместе.
Первый обломок весла ударил в край причала и отскочил под стол. Я проводил его взглядом. Хороший ясень, свежий слом. Выше по устью бой уже разбирал корабли на части и высылал нам образцы.
Затем между сваями проплыл щит с белым оленьим рогом. Причальный мастер подцепил его багром и сбросил обратно в воду.
— Не наш, — сказал он.
Из-за дыма вышла королевская галера.
Она шла кормой вперёд, и корма смотрела точно на нас. Правые вёсла торчали обломками. Над левым бортом горела снасть, и огонь стекал с неё искрами в воду. У румпеля стоял седой рулевой. Течение раз за разом брало корму и вело её боком, на сваи, и рулевой ложился на рукоять всем весом, от плеча до колена, и возвращал корму на ход.
На причале закричали, чтобы он брал левее. Рулевой ответил так, что советчики отступили от края, а один сделал вид, что кричал не он.
Стрела вошла ему под ключицу.
Он ещё держал румпель. Вторая стрела ударила в борт у его бедра. Он опустился на колено, попробовал встать, как встают под мешком зерна, и повалился на палубу. Рукоять ушла следом, до упора. Корма покатилась в разворот, галера подставила течению горящий борт, и река приняла подарок: понесла её прямо на сваи.
— Столы назад! — крикнул причальный мастер.
Люди схватились за первый стол. Двигать его было поздно. Корма ударила в крайнюю сваю. Дерево прогнулось, застонало и выпрямилось, отбросив корму. Галеру протащило вдоль причала со скрежетом, от которого заныли зубы. Вторую сваю вывернуло из воды на ладонь. Настил под ногами повело.
Мёртвые гвардейцы уже стояли у края. Борт тёрся о настил, и щель между ними дышала: на каждом толчке расходилась на локоть и захлопывалась обратно. Оррин шагнул на палубу. Щель под ним разошлась и сошлась, как ножницы. Он не посмотрел вниз. Я посмотрел — и пошёл следом. Щель хлопнула за моей пяткой.
Жар ударил в лицо. Палуба лежала с наклоном к воде. Под ногами катались черепки, обрубки каната и чужая стрела. Живые матросы цепочкой тянули воду к носу, где огонь добрался до свёрнутого паруса. Руль стоял брошенным: каждый, кто мог бы его держать, держал ведро. А течение тем временем снова и снова прикладывало корму о сваю. Свая пока держала. Слово «пока» мне сразу разонравилось.
