бессильной злости.
— Двадцать восемь семьдесят два, — раз за разом шепчу я последние цифры номера, успевшие за эти месяцы въесться в память. Когда нужная папка наконец обнаруживается на полке с десятком таких же, с трепетом беру её в руки.
А открыв, разочарованно качаю головой, потому что даже с первого взгляда понятно, что документов в деле слишком мало. Подозрительно мало. Но читать их здесь и сейчас — опасно. Неизвестно кто и зачем может сюда заявиться и застать меня за не относящимся к моим непосредственным обязанностям занятием.
«Ну вот, Ли. — раздаётся в голове тихий ироничный смешок. — Дожили. Не успели перевестись, а ты уже крадешь уголовное дело из архива».
— Краду, — киваю я и, подцепив ногтем край наклейки с номером и фамилией на корешке, безжалостно срываю её с папки. После того, как я удостоверилась в том, что это дело никто толком не расследовал, я уверена, что поступаю правильно: — Потому что если кто-то и сумеет докопаться до правды, то это я.
Я не записываю свой визит в журнале и, уж тем более, не указываю, что именно уношу с собой. Ухожу, крепко прижимая папку-скоросшиватель к груди. В том, что я не ошиблась, меня убеждает ощущение приятного ликования и тихого восторга.
Раньше я всегда поступала правильно и честно, но, как оказалось, это вовсе не гарантия того, что остальные станут поступать так же. Скорее, даже наоборот — именно с теми, кто четко следует правилам, жизнь обходится куда жестче, чем с остальными. Зато сейчас я чувствую, что моя судьба только в моих руках. И в этой чертовой папке.
— Алина, ты что в архиве была? — раздаётся за спиной и, мысленно отругав себя за беспечность, я оборачиваюсь.
Кирилл Серегин — еще один мой коллега. Если кто-то в отделе и работает, пожалуй, так это он. И сейчас он разглядывает папку в моих руках с подозрением.
— Была, — беззаботно киваю я. Вот и пригодились оправдания, которые я придумала для Захара: — Крылов попросил поискать информацию по одному из материалов.
В ответ Кирилл мычит что-то трудноразличимое, но потом просит:
— Оставь тогда ключ, мне тоже нужно.
Я киваю, облегченно выдохнув. Хорошо, что мой сосед по кабинету Скворцов, а не Серегин — он ведь куда внимательней и проницательней своего друга. Кирилл мог бы заметить, что материалы доследственных проверок, горой сваленные на столе, меня совершенно не интересуют. Мог бы понять для чего я сюда перевелась. Но не поймёт.
Вернувшись в кабинет, я незаметно убираю папку с делом в объемный шопер. Дома разберусь, чтобы не привлекать лишнего внимания. И хотя мысли о папке так и крутятся в голове, я всё же погружаюсь в работу. Вызываю людей для дачи объяснений, печатаю новые поручения в отдел розыска, составляю планы, запрашиваю документы и результаты исследований. За этим занятием день пролетает незаметно. Скворцов пару раз пытается отвлечь разговорами, но получая односложные и холодные ответы, сдаётся.
Я поднимаю голову от бумаг в седьмом часу, когда настойчивый звонок телефона легко разрывает и без того рассеянное к вечеру внимание. Отвечать не хочется. Но даже понимая, что вряд ли услышу что-то хорошее, я с усталым выдохом поднимаю трубку:
— Да, пап.
— Зачем ты так, Лин?
Скорее всего, о том, куда именно я сбежала, ему доложили еще в день моего отъезда. Еще два он дал нам обоим. Мне — чтобы одуматься, а себе — чтобы остыть, на случай если непокорная дочь не вернется. Я выхожу на балкон, чтобы лишить Захара возможности подслушивать:
— Так нужно, пап.
— Кому нужно?
— Мне. Тебе. Всем.
Он молчит какое-то время. Мои ответы короткие, но смысл их куда глубже того, что лежит на поверхности.
— Это надолго? С квартирой твоей что делать? И почему машину не забрала? — спрашивает папа, не став развивать тему.
Я смотрю на огни в окнах домов и фонари, горящие через один, на город, раскинувшийся внизу, и стараюсь его не ненавидеть. Он-то ни в чем не виноват. Но не получается.
— Не знаю. Без разницы. Предпочла поехать налегке.
Слова отрывистые, дробные, как стук часов. С тех пор, как я приехала сюда, постоянно мерещится, что они непрерывно тикают в голове. Сначала казалось — отсчитывают время моего бездействия, но сейчас я вдруг поняла, что это не так. Они отмеряют время до конца. Как-будто мне мало было голоса в голове. Стоило всё-таки обратиться к психиатру, как советовали. Наверное, папа тоже так думает, но вслух произносит совсем другое:
— Надеюсь, ты передумаешь, вернешься. И поговори с Олегом, пожалуйста, он сказал, что не может тебе дозвониться.
— Угу, — мрачно отзываюсь я, понимая, что не стану делать ничего из перечисленного.
— Мне жаль, если наш последний разговор обидел тебя, Лина, но ты же понимаешь, как я тобой дорожу?
Ещё как понимаю. Как можно не дорожить единственным человеком, на кого теперь можно скинуть ресторанно-гостиничный бизнес, раскинувший свою сеть по всему краю? Так фермер дорожит коровой, которой в скором времени предстоит отправиться на убой. Допускаю, что моя ценность не только в этом, но думать так мне сейчас удобнее.
«Не стоило с ним так, Ли, — строго звучит в мыслях. — Он не виноват, что всё сложилось так как сложилось».
Мой ответ еле различим, чтобы никто не услышал и не счел меня сумасшедшей:
— К сожалению, всё сложилось именно так. А в том, кто в этом виноват, скоро разберусь.
[1] Глухарь в полицейском жаргоне означает нераскрытое уголовное дело, приостановленное или отправленное в архив из-за невозможности установить личность преступника.
Глава 2
Сломанные куклы
The Path of Silence — Gabriel Saban, Philippe Briand, Anne-Sophie Versnaeyen
Кофе не помогает. Вчера я притащилась домой в десятом часу и наскоро поужинав, несколько раз пролистала краденное дело. Так и уснула прямо на нём, позволив краю стопки документов треугольником отпечататься на щеке. Утром солнечный луч из окна разбудил Шушу, а она своей вознёй в клетке разбудила меня.
— Видишь же, что я и так не высыпаюсь, — ворчу я на крысу, которой невдомёк, что, если бы не её променад по прутьям, я могла бы позволить себе поспать еще целых полчаса.
Ничуть не жалею, что, переезжая сюда, взяла её с собой. Эта небольшая квартирка в старой кирпичной пятиэтажке совсем не похожа на место, где
