переложить вину на таксиста, на погоду, на дорогу, на что-то ещё. Но не этого. Не прямого, безоговорочного признания своей вины.
Я отвернулась, не в силах больше смотреть на него. Внутри всё кипело, но сил на скандал уже не было. Только тупая усталость, разливающаяся по телу тяжёлым свинцом, и где-то глубоко — страх. Страх, что мы не успеем. Что отпуск, который мы так долго планировали, рассыпается в прах. Что подруги улетят без нас, а мы останемся здесь, в этом холодном декабрьском городе, с осколками надежд и билетами, которые никто не вернёт.
— Ольга, да? — услышала я его голос.
Я вздрогнула. Не от холода — от того, как он произнёс моё имя. Мягко, с какой-то странной осторожностью, будто пробовал на вкус.
— Откуда вы знаете?
— Ваша подруга кричала ваше имя, когда её загружали в скорую. — Он сделал паузу. — Она очень за вас волновалась.
Я промолчала. Ком в горле мешал говорить.
— Меня зовут Андрей.
— Мне всё равно, — ответила я, не оборачиваясь.
И это было правдой. Мне было всё равно, как его зовут, сколько ему лет, чем он занимается и сколько зарабатывает. Он был для меня не человеком — функцией. Виновником. Препятствием на пути к счастью, которое мы так долго строили.
Сзади послышался шум подъезжающей машины. Я обернулась — ещё одна машина ДПС. Наконец-то.
Я сделала шаг в сторону полицейских, чувствуя спиной его взгляд. Он не двинулся с места, но я кожей ощущала этот взгляд — тяжёлый, пристальный, как будто он пытался прочитать что-то на моей спине, написанное невидимыми чернилами.
Я почти дошла до служебной машины, когда услышала:
— Ольга. Я всё равно всё оплачу.
Я не ответила. Не обернулась. Просто продолжала идти, оставляя его позади — в темноте декабрьского вечера, среди осколков стекла и разрушенных планов.
Оформление заняло больше времени, чем я думала. Полицейские записывали показания, составляли схему, фотографировали повреждения. Виновник — Андрей, как же, запомнила, чёрт бы его побрал — разговаривал с ними спокойно, без тени волнения, словно участвовал в рутинной деловой процедуре. У него, в отличие от таксиста, руки не тряслись. У него, в отличие от меня, зубы не стучали от холода.
Я стояла в стороне, кутаясь в куртку, и смотрела на телефон, который то и дело вздрагивал от новых сообщений.
Женя: «Мы на посадке. Оля, ты как? Крис как?»
Маша: «Мы не можем дозвониться до Кристины. Она в какой больнице?»
Даша: «Может, нам остаться? Без вас как-то не то…»
Я ответила только Жене: «Крис в 7-й городской. Сотрясение. Я жду документы. Вы летите. Мы всё равно не успеваем. Встретимся там, когда я прилечу следующим рейсом».
Следующим рейсом. Оптимизм, который я не чувствовала. Я понятия не имела, когда мы сможем вылететь. Кристине нужен отдых, врачи вряд ли отпустят её сразу. А без неё я не полечу. Не потому, что не хотела — потому что не могла. Оставить подругу в больнице, под Новый год, одну? Нет. Ни за что.
— Всё, девушка, — полицейский протянул мне бумагу. — Распишитесь.
Я расписалась дрожащей рукой, даже не читая, что там написано. Потом поймала такси — другое, целое, без вмятин и разбитых стёкол — и назвала адрес седьмой городской больницы.
По дороге я смотрела в окно на огни города. Москва готовилась к празднику. Витрины магазинов сияли гирляндами, на каждом углу стояли ёлки, люди с пакетами подарков спешили по своим делам. Мир жил своей жизнью, праздничной, радостной, предвкушающей чудо.
А для меня чуда не случилось.
В больнице меня пропустили не сразу. Дежурная медсестра, женщина с усталым лицом и седыми волосами, долго сверялась с какими-то списками, потом сказала:
— Фролова Кристина? Вторая палата, третий этаж. Состояние стабильное, не волнуйтесь.
Я поднялась на лифте, прошла по длинному коридору, пахнущему лекарствами и почему-то мандаринами — видимо, кто-то из персонала уже украшал палаты к празднику. Нашла вторую, толкнула дверь.
Кристина лежала на койке, бледная, с капельницей в руке, но живая. Живая. Это было главным.
— Оля, — она повернула голову, и на её лице появилась слабая улыбка. — Ты приехала.
— Конечно, приехала, — я подошла к кровати, села на стул, который стоял рядом, и взяла её за руку. — Как ты?
— Нормально, — она поморщилась. — Голова немного кружится. Врач сказал, что если завтра будет лучше, отпустят домой.
— Хорошо.
— Девчонки… — она посмотрела на меня с тревогой. — Они вылетели?
Я кивнула. В горле снова встал ком.
— Да. Вылетели.
— А мы? — Кристина сжала мою руку. — Мы успеем?
— Не знаю, — честно ответила я. — Не знаю, Крис.
Она вздохнула и закрыла глаза.
— Какая же дрянь этот тип, — сказала она тихо. — Чуть не угробил нас из-за своей встречи.
— Согласна.
— И вид у него был такой… самодовольный. В костюме дорогом, с телефоном, как у статуи.
— Я заметила.
— А ты заметила, что он на тебя смотрел? — Кристина приоткрыла один глаз.
— Что? — я не поняла.
— Когда скорую ждали. Он на тебя смотрел. Не на машины, не на полицию, не в телефон свой. На тебя.
— Тебе показалось, — отрезала я. — У тебя сотрясение, у тебя всё может казаться.
Кристина хмыкнула, но спорить не стала. Только сжала мою руку сильнее.
Мы сидели молча. За окном больницы светились окна других палат — в них тоже были люди, чьи праздники отменились, чьи планы разрушились, чьи жизни пошли не по намеченному пути. Мы были одни из многих, но это не делало нашу боль менее острой.
Я достала телефон. В чате подруг было уже больше пятидесяти сообщений — Маша, Женя, Даша писали по очереди, переживали, спрашивали, предлагали остаться, требовали ответов. Инга, та, что не смогла вылететь из-за работы, тоже подключилась, писала, что если что, она готова приехать к нам в любую минуту.
Я ответила всем коротко: «Крис в порядке. Я с ней. Вы летите. Мы найдём способ прилететь позже. Всё будет хорошо».
«Всё будет хорошо».
Я врала. И знала это. Но иногда ложь — единственное, что держит нас на плаву.
Потом я открыла приложение с новостями, чтобы отвлечься, и наткнулась на сообщение о нашем рейсе — Москва — Пхукет, вылет 23:55. Заголовок гласил: «Рейс вылетел по расписанию, на борту 189 пассажиров».
Я прочитала это дважды, потом закрыла приложение.
Мы не успели. Мы не успели на этот самолёт.
И в тот момент я ещё не знала, что это «не успели» спасёт нам жизнь.
Я просто сидела в больничной палате, держала за руку подругу, смотрела на капельницу и думала о том,
