лайнер мог изменить курс перед исчезновением. Рассматриваются все версии, включая техническую неисправность и человеческий фактор».
— Ничего, — сказал Сергей Петрович. — Опять ничего.
— Это пока ничего, — возразила Елена Анатольевна. — Значит, ещё не нашли. А не нашли — значит, есть надежда.
— Есть, — поддержала её Инга. — Всегда есть надежда.
Мы смотрели друг на друга, и в наших глазах была одна и та же мысль: мы не сдадимся. Мы будем ждать. День, два, неделю, месяц — сколько понадобится.
Мы будем ждать.
К девяти вечера родители начали расходиться. Прощались молча, обнимались на пороге, сжимали руки, обещали звонить и писать в чат.
— Оленька, — Татьяна Ивановна задержалась у двери. — Ты не вини себя. Слышишь?
— Слышу, — я кивнула, хотя чувство вины никуда не ушло.
— Это не твоя вина. И не Кристины. Это судьба.
— Судьба, — повторила я.
— Мы справимся, — она сжала мою руку. — Мы сильные.
— Сильные, — согласилась я.
Когда все ушли, мы с Кристиной и Ингой остались на кухне. Пили чай, смотрели на заснеженный двор за окном, молчали.
— Что будем делать завтра? — спросила Инга.
— Встретимся снова, — сказала я. — Будем ждать новостей. Искать информацию. Звонить в авиакомпанию, в МЧС, куда угодно.
— Думаешь, это поможет? — спросила Кристина.
— Не знаю, — я честно посмотрела на неё. — Но мы должны что-то делать. Мы не можем просто сидеть и ждать.
— Согласна, — кивнула Инга. — Я завтра с утра начну обзванивать все инстанции. У меня есть знакомые в МЧС, может, что-то узнаю.
— А я поеду в аэропорт, — сказала Кристина. — Может, там есть информационный центр для родственников. Или что-то вроде.
— Я с тобой, — сказала я.
— Нет, — Кристина покачала головой. — Ты останешься здесь. На случай, если кто-то из родителей приедет. Или позвонят. Надо, чтобы кто-то был на месте.
Я хотела возразить, но поняла, что она права. Нужно распределить силы. Это не на один день.
— Хорошо, — сказала я. — Я останусь.
Мы допили чай, и Инга уехала домой. Кристина осталась ночевать у меня — мы не хотели быть одни. Не в эту ночь.
Мы лежали в темноте, на моей кровати, как в детстве, когда оставались друг у друга с ночёвкой и болтали до утра. Только сейчас нам не о чем было болтать. Мы просто лежали, слушали тишину и думали.
— Оль, — тихо сказала Кристина. — А ты веришь в чудеса?
Я помолчала.
— Не знаю, — ответила я. — Раньше верила.
— А сейчас?
— Сейчас… — я посмотрела в потолок. — Сейчас я хочу верить. Очень хочу.
— Я тоже, — она повернулась ко мне. — Давай верить. Вместе.
— Давай, — я взяла её за руку.
Мы лежали, сжимая руки, и смотрели в темноту. За окном падал снег, крупный, белый, засыпая город, который не знал, что для нас этот Новый год стал самым страшным в жизни.
Я закрыла глаза и загадала желание.
Такое же, как вчера.
Чтобы они вернулись.
Чтобы всё было хорошо.
Чтобы этот кошмар закончился.
Я загадала и открыла глаза.
Кристина уже спала, её дыхание было ровным и спокойным. Я смотрела на неё и думала о том, что мы должны держаться. Ради них. Ради тех, кто сейчас там, над океаном. Ради тех, кто ждёт. Ради тех, кто надеется.
Мы должны быть сильными.
Мы будем.
Я взяла телефон, открыла наш чат. Написала одно сообщение, которое увидят все пятнадцать человек завтра утром:
«Спокойной ночи. Мы вместе. Мы ждём. Мы надеемся».
Отправила.
И в темноте, под ровное дыхание спящей подруги, я позволила себе поверить, что завтрашний день принесёт хорошие новости.
Что они найдутся.
Что всё будет хорошо.
Что чудеса всё-таки случаются.
Глава 3
Следующие два дня слились в один бесконечный, серый, тягучий ком.
Мы жили по расписанию, которое сами себе составили: утро начиналось с обзвона авиакомпании, МЧС, всех возможных инстанций, которые могли знать хоть что-то о поисках. Днём — встречи у меня дома, где собирались родители, Инга, Кристина, Лера, иногда приходили другие родственники, знакомые, кто-то приносил еду, кто-то — новости, которых не было. Вечерами мы сидели на кухне, смотрели новости, читали ленты, ждали.
Ждали.
Это слово стало нашим девизом, нашим проклятием, нашей молитвой.
Я почти не спала. Сон приходил урывками — час здесь, два там, и всегда с тяжёлыми, липкими снами, в которых я бежала по бесконечному аэропорту, пыталась догнать улетающий самолёт, но ноги не слушались, а голос пропадал, и я только открывала рот в беззвучном крике.
Просыпалась я в холодном поту, с колотящимся сердцем, и первое, что делала — хватала телефон, проверяла новости.
Ничего.
Ничего.
Ничего.
Поиски продолжались. Обследовали акваторию. Нашли какое-то маслянистое пятно на воде. Потом оказалось, что это не имеет отношения к самолёту. Потом нашли обломок крыла — но он принадлежал другому лайнеру, потерпевшему крушение год назад. Потом были версии: техническая неисправность, ошибка пилотирования, теракт. Потом версии опровергали. Потом говорили, что поиски расширяются. Потом — что погода ухудшается, и операция может быть приостановлена.
Каждый день приносил новую порцию надежды, которая разбивалась о холодную реальность.
На третий день, второго января, я проснулась от того, что телефон зазвонил.
Было восемь утра. В комнате ещё царил полумрак — зимнее солнце только начинало пробиваться сквозь плотные шторы. Кристина спала рядом, свернувшись калачиком, её дыхание было ровным и спокойным. Я не стала её будить.
Потянулась к тумбочке, взяла телефон, бросила взгляд на экран.
Неизвестный номер.
Я поморщилась. За последние дни мне звонили десятки неизвестных номеров — журналисты, волонтёры, просто неравнодушные люди, которые хотели «выразить поддержку». Я понимала, что они хотят как лучше, но каждый такой звонок был как нож в сердце. Каждый раз, когда я видела незнакомые цифры, моё сердце на секунду замирало в надежде — а вдруг это они? А вдруг нашлись? А вдруг звонят от них?
А потом следовало: «Здравствуйте, это корреспондент „Новой газеты“, могу ли я задать вам несколько вопросов?» Или: «Здравствуйте, я представляю волонтёрский центр, мы организуем сбор средств для семей пропавших пассажиров». Или: «Здравствуйте, я хочу сказать, что я с вами, я молюсь за ваших близких».
Я научилась отвечать вежливо, но коротко. Нет, я не даю интервью. Нет, спасибо, в сборе средств мы пока не нуждаемся. Да, спасибо за поддержку, это очень важно.
Но сейчас, в восемь утра, когда я ещё не успела выпить кофе, когда сонная тяжесть ещё не отпустила тело, у меня не было сил на вежливость.
Я сбросила звонок.
Телефон затих на секунду, потом снова зазвонил.
Тот же номер.
Я снова сбросила. Внутри
