не нарушал его.
Эта привычка досталась мне от покойного отца. Выкуривая сигару, я будто бы разговаривал с ним. Сейчас, после ссоры с женой, я мысленно просил у него совета. Какого-то знака, чтобы понять, что я делаю не так. Почему потерял связь с самым близким мне человеком.
Милана будто бы не слышала меня или только делала вид. Увязла в стремлении поставить меня на ноги, крутилась в череде бесполезных встреч с докторами и мозгоправами, свято веря, что очередная терапия сотворит чудо. Я давно уже в чудеса не верил. Лет так с восьми, когда мать бросила нас с отцом ради богатого турка и укатила за границу строить личную жизнь. А то, что я выжил в авиакатастрофе, чтобы провести остаток жизни в инвалидном кресле, не иначе, как издёвкой назвать нельзя.
Нахрен мне не сдались эти клиники, эта Москва. Ещё и медсестричку Милана откопала где-то, чтобы она носилась со мной. Говорил Милане — не надо. Сначала стрёмно было. Ну как это, молодая девка мне зад подтирает. А после того, как я немного окреп руками и научился сам себя обслуживать в вопросах гигиены в оборудованном сортире, Милана всё равно настояла на услугах Алёны. Типа пусть следит за тем, как я выполняю упражнения, и чтобы не пренебрегал уколами и таблетками, предписанными врачами.
Короче, трата денег впустую, которых и так не хватает. Что там моё пособие по инвалидности? Копейки.
А вот долгов у нас набралось порядочно за то время, пока я верил, что ещё можно что-то сделать, и заряжался от жены её энтузиазмом. Огню Миланы можно было позавидовать. Меня восхищала её внутренняя сила. Наверное, будь она послабее, я бы сдался в самом начале.
Теперь же мне хотелось ей прошептать: «Будь, пожалуйста, послабее. Я не вывожу». Мне ничего не надо. Лишь знать, что в её глазах я всё тот же мужчина, в которого она влюбилась без памяти, когда мы впервые встретились на горнолыжном курорте. Я ещё твёрдо стоял на ногах и мог без труда исполнять любой женский каприз в койке.
Выдыхаю горький дым. Он медленно поднимается до приоткрытого панорамного окна и растворяется в дожде. Перевожу взгляд на площадку перед домом. В мыслях снова вспыхивает вчерашняя картинка, как высоченный мужик выходит из белого Лексуса и открывает пассажирскую дверь моей жене. Как обнимает её на прощание и задерживает в руках непозволительно дольше, будто она свободная женщина.
Сраный гондон.
Хотя я сам недалеко ушёл. Наговорил любимой женщине всякой ерунды, довёл до слёз. Я точно знал, что Милана сейчас плачет. Она вообще часто плакала, особенно по ночам, отвернувшись от меня и уткнувшись в подушку. Старается, чтобы я не замечал. Но, твою мать, я всегда замечал. Только сделать ничего не мог, и это меня выносило. Поэтому, как последний трус, я делал вид, что сплю.
За спиной со щелчком открывается дверь. Слышу тихие шаги Миланы по ковру. Я напрягаюсь, стараясь понять, всхлипывает ли она, но из-за дождя не разобрать. Рука жены мягко опускается на плечо.
— Замёрзнешь, — говорю ей, не повернув головы.
Милана обходит кресло и осторожно садится ко мне на колени, обхватив ладонями шею и уткнувшись носом в висок. От её длинных волос сладко пахнет ванильными духами и совсем немного сыростью зимы. Мне почему-то кажется, что Милана хочет что-то сказать или спросить, но не решается. Тихонько сопит, поглаживая моё плечо.
— Прости меня, — начинаю первым.
Милана не отвечает. Её рука проводит несмелую линию от плеча до моего запястья. Жена сплетает наши пальцы. Я тушу недокуренную сигару в пепельнице и обнимаю Милану двумя руками, зарываясь носом в её волосы. Она издаёт едва слышный стон. Приникаю губами к её шее, оставляю поцелуи на выступающих ключицах и спускаюсь ниже, к вырезу блузки. Расстёгиваю верхнюю пуговицу и проскальзываю ладонью под атласную ткань, сжимая грудь поверх тонкой сеточки лифчика.
— Ты меня любишь? — на выдохе спрашивает Милана.
Она опускает мою другую руку себе между ног и крепко сдавливает бёдрами. Я играюсь языком с тонкой золотой цепочкой на шее жены, а затем слегка прикусываю нежную кожу. Милана вздрагивает и откидывает голову, подставляясь моим ласкам. Тут же целую укус и касаюсь носом мочки её уха.
— Люблю, — шепчу ласково, вкладывая в это слово безграничную благодарность за то, что жена всё ещё рядом со мной.
Милана расстёгивает пуговицу на моих джинсах и забирается ладонью в боксеры. Сдавливает член так, что я охаю от боли и удовольствия одновременно.
— А если... если вдруг разлюбишь? Ты мне скажешь? — она плавно двигает рукой, лишая меня способности ясно мыслить.
— Что ты... несёшь?
— Ты ведь не изменишь мне?
Вопрос хлёстко ударяет куда-то под дых. Убираю ладонь с мягкой груди Миланы и отстраняюсь, чтобы смотреть жене в лицо. Она пристально глядит на меня своими огромными, как у лани, голубыми глазищами с густыми ресницами. В них я чётко распознаю подозрение.
Бог ты мой. Что за вопрос такой? Это она у меня спрашивает? Был бы я тем собой, что махом взбирался на скалодром, проплывал километр в бассейне, тягал железо в спортзале, а потом ещё трахался будто в последний раз, я бы ещё понял её опасения. Теперь же вопрос жены звучал если не глупо, то, как минимум, странно.
Хрипло выдыхаю и освобождаю свою руку из плена ног Миланы. Она замирает, продолжая держать меня за член. Твою мать, не в такой позиции надо вести подобные беседы.
— Откуда это у тебя в голове? — дёргаю бровью, продолжая смотреть жене в глаза. Они в мгновение сузились, а губы поджались.
— Ответь на вопрос, — требует Милана, сжимая член сильнее. Это заставляет меня рыкнуть.
— Во-первых, я тебя не разлюблю, — говорю строго. — Во-вторых, да. Я тебе скажу. И надеюсь в этом вопросе на взаимность. В-третьих, если сожмёшь мой член ещё крепче, наша не такая уж разнообразная сексуальная жизнь закончится вовсе.
Милана несколько секунд хлопает ресницами, видимо, размышляя, устраивает ли её такой ответ. Потом всё же расслабляется, размякает в моих руках и прижимается теснее к груди. Я умещаю подбородок на макушке жены.
Что это, мать его, такое было? Так-то у меня куда больше поводов ревновать Милану и подозревать в измене. Особенно после её чёртовых объятий с начальником.
Вообще-то я уже думал о таком. Не раз представлял, как моя женщина становится не моей под сильным здоровым мужчиной. Как стонет от удовольствия. Ну зачем я ей? Только жизнь ломаю. Мне бы собраться с духом и освободить жену,
