душу, тёплую и испуганную, и отпустила её в небытие.
Второй. Командир, засевший в блиндаже. Он был ранен в живот, истекал кровью, но цеплялся за жизнь с яростью раненого зверя. Он кричал в рацию, требуя подмоги, которая уже никогда не придёт. Его страсть, его гнев – это был диссонанс. Он мешал. Она вошла, появившись из темноты. Он попытался схватиться за автомат. Два выстрела подряд. Глухих, приглушённых. Пули из её пистолетов нашли цель. Война получила ещё одну душу. Быстро, эффективно, без лишнего шума.
Она двигалась дальше. Разрушенный госпиталь. Она шла по коридорам, среди стонов и запаха антисептика и разложения. Её жнецы работали тут конвейером. Она лишь наблюдала, исправляя «ошибки». Старуха-санитарка, умирающая от потери крови, но всё ещё пытающаяся дотянуться до кружки с водой для молодого солдата, который уже был мёртв. Её самоотверженность в этот миг была таким же нарушением порядка, как и ярость командира. Лира положила ладонь на её лоб. Холод смерти принёс утешение. Старуха затихла.
Так продолжалось часами. Выстрелы, вздохи, последние взгляды. Она была механизмом, скальпелем, вырезающим гнойник боли. Но с каждым актом «милосердия» чёрные прожилки на её шее пульсирующий холодным огнем. Она нарушала правила. Она решала, кому страдать больше не нужно. Она играла в Бога.
Когда предрассветная мгла начала разбавлять тьму, она закончила. Война на этом участке затихла, исчерпав себя на сегодня. Она взмыла в небо, оставляя
за полем молчания, которое она помогла создать. Обратный путь казался длиннее. Тяжелый. От нее исходил запах смерти, хотя ничто физическое не могло запятнать ее истинный облик. Она чувствовала тяжесть душ, которые забрала, холодную тяжесть в груди.
Она уже почти была дома. Пролетала над спальным районом своего города, готовясь раствориться и вернуться в своё тело, в тёплую постель, пахнущую Марком и детским кремом.
И тут она увидела его.
Тот самый мужчина. Он стоял в сквере, всего в паре кварталов от её дома. Неподвижный, как статуя. Он смотрел не на её окно. Он смотрел вверх. Прямо на неё. На её истинную, невидимую для смертных глаз форму, парящую в небе.
Ледяная игла пронзила её. Это было невозможно. Никто не мог её видеть.
Она замерла в воздухе, её чёрные крылья застыли. Он не отводил взгляда. Его лицо было скрыто тенями, но в его позе читалась не просто внимательность, а… наблюдение. Как учёный, изучающий редкое явление.
Первым порывом было спуститься. Использовать кинжалы и пистолеты, чтобы выяснить, кто он и что ему нужно. Угроза её маскараду, её сыну, должна быть устранена.
Но истощение брало своё. Тело в квартире уже было на пределе, требуя возвращения. Чёрные прожилки на лице ныли ледяной болью, напоминая о сегодняшних «нарушениях».
Нет. Не сейчас. Не в таком состоянии.
С последним взглядом в его сторону – взглядом, полным холодной угрозы, – она рванула вперёд, проскользнула в приоткрытую форточку своей спальни и влилась обратно в своё спящее человеческое тело.
Она вздрогнула и села на кровати, обливаясь холодным потом. Сердце билось чаще, чем после ночной вылазки. Рядом похрапывал Марк.
Она была Всадником Смерти. Она была самой тьмой. Но почему-то сейчас, в своей безопасной, тёплой комнате, ей было страшно.
Глава 3. Обольщение и немедленная расправа
Будильник прозвенел ровно в шесть. Не пронзительным, навязчивым звонком, а мягкой, мелодичной вибрацией. Человеческие уши её бы не услышали, но тело – откликнулось. Лира открыла глаза, и первое, что она ощутила, – это тягучее, сладковато-тошнотворное дыхание Марка, спящего рядом. Запах несвежей слюны, остатков ужина и простого человеческого сна.
Она задержала дыхание, отодвинулась и бесшумно встала с кровати. Ритуал начался.
Кофе. Горький, чёрный, как её истинная сущность. Но Марк любил с молоком и двумя ложками сахара. Она механически нагревала молоко, её взгляд был пустым. Пока оно подогревалось, она собрала обед: сэндвич с ветчиной и сыром, яблоко, шоколадный батончик. Еда. Топливо для хрупкой человеческой машины. Ей было противно прикасаться к этому.
Потом сын – ВиктОр. Его комнатка пахла детством: кремами, чистыми простынями и чем-то беззащитно-тёплым. Он копошился во сне. Она разбудила его, и её лицо автоматически сложилось в тёплую, материнскую улыбку. Она говорила ласковые слова, которые сама не чувствовала, одевала его маленькое, хрупкое тело. Её прикосновения были точными и быстрыми, как у хирурга.
– Мама, а мы сегодня на машинке поедем? – спросил он, доверчиво уткнувшись носом в её шею, прямо туда, где под высоким воротником блузки прятались чёрные прожилки.
– На автобусе, солнышко, – её голос был медовым. Внутри же её всё сжималось от предвкушения давки, духоты и того густого коктейля из человеческих запахов: парфюма, пота, алкогольного перегара с утра и безысходности.
Так оно и было. Автобус 107-го маршрута стал для неё ежедневным чистилищем. Она стояла, вцепившись в поручень, стараясь дышать ртом, сводя к минимуму контакт с окружающими её телами. Она считывала их эмоции, как данные с экрана: усталость, раздражение, редкие всплески радости от сообщения в телефоне. Она изучала их выражения лиц, копировала их, чтобы самой казаться «нормальной». Но люди, как стадо, чувствовали чужака. На неё бросали короткие, настороженные взгляды, отодвигались, стараясь не задевать. «Странная», – читала она в их мыслях.
Работа была спасением. В «Камертоне» её ждал порядок. Ноты, гаммы, ритм. Её взрослые ученики, приходящие после работы снять стресс, видели в ней идеального, терпеливого педагога. Они говорили: «Лира, вы такой добрейший человек!» Они не видели, что её доброта – это всего лишь безупречно выверенная алгоритмическая последовательность действий, направленная на достижение результата без лишнего шума.
Идиллия длилась до обеда.
Она разбирала почту на ресепшене, когда дверь открылась. И вошёл Он.
Он был одет неброско, но дорого. Тёмные джинсы, свитер, пальто на руке. Но от него веяло таким не мужским, приторным ароматом, что у Лиры свело желудок. Не духи. Что-то более древнее и сладкое, как разлагающийся мёд.
Его глаза сразу нашли её. Игривые, насмешливые, с золотистыми искорками.
– Здравствуйте, – его голос был бархатным, обволакивающим. Он обратился к администраторше, молоденькой и впечатлительной Анечке. – Я бы хотел записаться на вокал. К самому лучшему педагогу.
Анечка вспыхнула, сражённая его обаянием. Лира почувствовала, как по её спине пробежал ледяной сквозняк.
– О, я не сомневаюсь. Но я слышал, именно мадемуазель Лира… творит чудеса, – он повернулся к Лире, и его улыбка стала оскалом. – Вы ведь можете подарить голос даже тому, у кого его, по сути, и не должно быть, верно?– У нас все педагоги прекрасные! – защебетала Аня. Он знал.
Он разыграл целый спектакль. Начал непристойно флиртовать с Аней,
