ненужное внимание.
Она закрыла глаза, повторяя про себя новые правила. Она была смертью. А смерть, чтобы быть эффективной, должна быть… невидимой. И чтобы быть невидимой в мире людей, ей предстояло стать мастером маленькой, спасительной лжи.
Глава 9. Ангел для невинной души
Война – это не линии на картах и не громкие речи политиков. Для Мавт война была конкретна и осязаема. Это был запах – едкая смесь пороха, гари, разлагающейся плоти и человеческого страха, такой густой, что его можно было резать ножом. Это был звук – оглушительный рёв артиллерии, треск автоматных очередей, и над всем этим – тихие, невыносимые стоны, которые слышала только она.
Она стояла на окраине поля боя, недавно отбитого одной из сторон. Дым стелился по земле, скрывая груды искалеченного металла и тел. Её взгляд, холодный и аналитический, скользил по окопам. Она видела не солдат, не врагов и союзников. Она видела клубки угасающей жизни, всплески агонии, последние вспышки отчаяния и, очень редко – принятия.
Вот молодой солдат, прижавшийся к стене траншеи. Его пальцы судорожно сжимают автомат, но он не стреляет. Сквозь грохот она слышит его внутренний монолог, не слова, а самую суть: «Не хочу. Не могу. Мама, прости. Я не могу в них стрелять. Они такие же, как я…» Его страх смешан с острейшим чувством вины – он подводит своих товарищей, он трус.
Рядом с ним – его сержант, седой, видавший виды мужчина. Его мысли жёстче, проще: «Контракт. Деньги. Выжить. Вернуться к дочери. Этот щенок меня подведёт. Надо заставить его стрелять, или пристрелю сам…»
Мавт наблюдала, как сержант толкает молодого солдата, кричит что-то, тыча пальцем в сторону вражеских позиций. Молодой солдат зажмуривается, даёт очередь куда-то в воздух. Его внутренний крик – чистая, безоговорочная боль.
Этот танец страха, долга и инстинкта самосохранения был для неё скучным, предсказуемым спектаклем. Она ждала своего выхода. Её интересовали те, кто застрял.
Она двинулась вглубь позиций, её чёрный плащ не шелестел, а поглощал звук. Она шла мимо бойцов, и они, не видя её, невольно поёживались от внезапного холода.
И тогда она увидела его. Того самого молодого солдата. Снаряд разорвался неподалёку от их окопа. Сержанта разорвало на куски. Молодого бойца отбросило взрывной волной, он ударился головой о бревно и теперь лежал, истекая кровью из раны на голове и от многочисленных осколочных ранений. Он был в сознании, но его мысли были мутными, расплывчатыми.
«…тихо… как тихо… боль… но уже не так страшно… небо… какое странное небо…»
Мавт подошла к нему. Её тень упала на его лицо. Он медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза, затуманенные близостью конца, широко раскрылись. Он видел её. Не иллюзию, не маскировку. Её истинную форму. Высокую, тёмную фигуру в развевающемся плаще. Острые, как бритва, крылья, сложенные за спиной. Бледное лицо, испещрённое чёрными прожилками, и бездонные глаза, в которых отражалась вечная ночь.
Но он не увидел ужаса. Его разум, отключающийся, интерпретировал образ через призму своего невинного сознания.
«Ангел… – пронеслось в его последней мысли. – Ко мне ангел пришёл…»
– Как… ты прекрасна… – прошептал он, и в его шёпоте не было ни капли страха. Только благоговение и облегчение.На его окровавленных губах появилась слабая, детская улыбка.
Мавт замерла. Это была первая подобная реакция. Люди обычно видели в ней кошмар. Ужас. Конец. А этот… этот ребёнок в солдатской форме видел в ней красоту. Спасение.
Она наклонилась, её холодные пальцы коснулись его лба. Её прикосновение должно было забрать его, завершить процесс. Но в этот миг она почувствовала нечто особенное. Его душа… она была невероятно светлой, почти сияющей. Чистой. Он не успел запятнать её. Он даже здесь, на войне, не смог никого убить.
Её обычное безразличие дало трещину. На её лице появилось нечто вроде удивления, смешанного с лёгким недоумением. Она не ухмыльнулась. Её губы лишь чуть дрогнули.
– Вряд ли, – тихо, почти беззвучно ответила она на его последний комплимент.
Но он уже не слышал. Его глаза потухли, на лице застыла блаженная улыбка. Он умер счастливым, обманутым собственным восприятием.
Мавт выпрямилась, держа в руке тёплую, яркую, почти невесомую душу. Она смотрела на неё, чувствуя странный, непривычный диссонанс. Эта душа не должна была быть здесь. Она была ошибкой системы, сорняком, выросшим на кровавой ниве.
И в этот момент тень от тела юноши сгустилась, заколебалась. Из неё, словно из чёрной воды, поднялась фигура Бальтазара. Но на сей раз на его обычно насмешливом лице не было и тени ухмылки. Он был бледен, его глаза-змеёныши метались, а пальцы нервно теребили прядь волос.
– Наконец-то, – прошипела Мавт, отпуская душу мальчика в небытие. – Где ты пропадал? Что выяснил?
Бальтазар даже не взглянул на исчезающую душу. Его взгляд был прикован к ней, полный незнакомой ей тревоги.
– Всё гораздо хуже, чем мы думали, – его голос сорвался на хриплый шёпот. – Это не просто слухи. Это охота. На тебя объявлена настоящая охота, Мавт. И за тобой уже идут.
Глава 10. Урок четвёртый: Анатомия человеческого страха
Лире было семнадцать. Чёрные прожилки, словно корни ядовитого растения, медленно, но неотвратимо ползли вверх по её предплечьям, добираясь до локтей. Каждый миллиметр давался ей тупой, ноющей болью – платой за каждую фальшивую улыбку, за каждое вымученное «спасибо», за каждую секунду, проведённую в гуще человеческого стада. Боль стала её постоянной спутницей, фоном к урокам Бальтазара.
Сегодня они были в торговом центре. Для Мавт это место было одним из кругов ада, который Данте по незнанию пропустил. Оглушительный гул голосов, визг детей, назойливая музыка, мигающие рекламные экраны и – самое ужасное – плотный коктейль из тысяч эмоций, давивший на её сознание, как водолазный колокол. Она стояла, вжавшись в стену у фуд-корта, стараясь дышать ровно и пропускать через себя этот поток, как учил Бальтазар. Получалось плохо.
– Ну что, чувствуешь? – Бальтазар, сидя за столиком с бургером и наблюдая за ней, как учёный за подопытным кроликом, сделал большой глоток колы. – Что витает в воздухе?
– Желание, – выдавила Лира, сжимая виски. – Желание купить, съесть, обладать. Раздражение от очередей. Усталость. Скука. И… – она замолчала, прислушиваясь к более тонким нотам. – И страх.
– Бинго! – Бальтазар щёлкнул пальцами. – Урок четвёртый: что такое человеческий страх. Самая вкусная, на мой взгляд, эмоция. После похоти, разумеется. Но куда более универсальная.
Он отодвинул тарелку и жестом подозвал её к столику. Она подошла, двигаясь скованно, как марионетка.
– Страх – это не просто боязнь темноты или монстра
