гостиной зоной, камином и окнами, которые, должно быть, выходят на восток, потому что комнату заливает послеполуденный свет. Кровать огромная, застеленная покрывалом кремового и бледно-голубого цветов, а в углу стоит письменный стол, при виде которого у меня начинают чесаться руки от желания что-нибудь упорядочить.
— Миссис Холлоуэй, — с улыбкой произносит Колдуэлл. — Вы её балуете.
— Кто-то должен, — она похлопывает меня по руке. — Через двадцать минут я пришлю чай. Не торопитесь.
Она подмигивает мне и скрывается за дверями. Я остаюсь стоять и внезапно не знаю, куда деть руки.
— Тебе нравится? — спрашивает Колдуэлл, внимательно наблюдая за мной. — Мы можем изменить всё, что захочешь. Я сделаю несколько звонков.
— Не надо. Здесь прекрасно, — я подхожу к окнам и отодвигаю одну из тяжёлых штор, чтобы лучше видеть, что снаружи.
Окна выходят на сады, которым, кажется, нет конца. Вдалеке я почти наверняка замечаю лабиринт, а ещё здесь есть пруд с настоящими лебедями.
— Я не знаю, как мне здесь себя вести.
— Веди себя как хочешь.
— Могу покормить лебедей? — смеюсь я, заметив, что мой вопрос застал его врасплох.
— Не понимаю, ты шутишь или нет.
— Ну, если мы туда пойдём, я ведь не могу прийти с пустыми руками. Мне понадобится хлеб.
— Здесь каждый день пекут свежий хлеб. Я прослежу, чтобы несколько буханок отложили.
Отворачиваюсь от окна и вижу, что он всё ещё смотрит на меня. Его взгляд настолько напряжённый, что у меня всё порхает в животе.
Я пыталась вести себя непринуждённо, но Уэллс сразу меня раскусил. Да, я выросла в достатке, но это уже совсем другой уровень. Что-то вроде «у меня есть одна или две суперъяхты». Я совершенно не готова к такому богатству и образу жизни.
— Корделия выросла в таких местах. Ей здесь привычно, — я внутренне морщусь, потому что моя неуверенность снова вылезает наружу.
— Ты не Корделия.
— Нет. Не она, — снова смотрю в окно. — Но, может, она могла бы меня научить. Тому, что мне нужно знать. Она предложила помощь и, похоже, говорила искренне. Может, я зря… — умолкаю и качаю головой. — Я просто хочу быть справедливой. Вот и всё. Не хочу быть ревнивой девушкой, которой повсюду мерещатся угрозы. Если я хочу дать нам шанс, мне нужно по-настоящему постараться. Учиться и хотя бы немного приспособиться к твоему образу жизни.
Колдуэлл долго молчит. Когда я поворачиваюсь к нему, он уже стоит ближе, достаточно близко, чтобы коснуться меня.
— Иди сюда, — мягко говорит он.
Он не ждёт, пока я подойду, а сам притягивает меня к себе.
— Я не хочу, чтобы ты становилась Корделией. И не хочу, чтобы тебе приходилось приспосабливаться, — говорит он, а я кладу голову ему на грудь. — Я хочу, чтобы ты оставаласьсобой. И больше ничего.
Киваю, прижавшись к его груди, и улыбаюсь. Очень мило с его стороны так говорить, но я всё равно хочу узнать всё, что только смогу.
Вскоре приносят чай, и мне удаётся уговорить миссис Холлоуэй присоединиться к нам. Я слушаю, как она и Уэллс рассказывают истории о том, как он рос здесь. Как они играли в прятки в лабиринте, как Уэллс едва не утопил брата в пруду, и все остальные истории, которыми они готовы поделиться. Я жадно впитываю каждую, стремясь узнать как можно больше. Он поддразнивает миссис Холлоуэй из-за её вспыльчивости, когда кто-нибудь натаптывает грязью на кухне.
Я смеюсь, и напряжение в груди немного ослабевает.
Всё это звучит совершенно обычно, и я даже могу представить, как дети носятся по дому.
Может, это возможно. Может, я смогу освоиться в этом мире и не потерять себя.
Может, Корделия и правда пытается помочь.
ГЛАВА 16
Колдуэлл
Немного безумно осознавать, что Мэйбл здесь едва ли месяц. Кажется, будто она появилась рядом со мной одновременно вчера и целую вечность назад. Мне трудно представить жизнь без неё. От одной этой мысли в груди образуется пустота.
Я наблюдаю за ней через стол. Она уткнулась в книгу по истории Соларии, которую нашла для неё миссис Холлоуэй, и мне приходится напоминать себе, что всё это реально. Очки сползли на кончик её носа. Я протягиваю руку и поправляю их, заставляя её улыбнуться, но взгляд она от страницы так и не отрывает.
Персонал тоже её обожает. Не показной любовью, которую большинство демонстрирует моей матери, со всеми этими реверансами и осторожной дистанцией. Это искренняя привязанность. Их лица озаряются, когда они видят приближающуюся Мэйбл. Как она вообще запомнила имена всех сотрудников и их детей? Вчера она целый час разговаривала с горничной Мэри о её дочери.
Шеф-повар не только тайком подкладывает ей лишнюю выпечку, но и спрашивает, что она о ней думает. Мэйбл была в таком восторге, когда он показал ей, как делать закваску для хлеба.
Садовник научил её кормить лебедей, не лишившись пальцев. А на прошлой неделе… на прошлой неделе, она в одиночку преобразила едва державшийся на плаву магазин одежды в городе. Она гуляла, осматривая окрестности, и, проходя мимо, увидела вещи в витрине, которые ей очень понравились.
— Магазин принадлежит местной женщине, — рассказывала она, сияя, пока показывала мне купленное простое льняное платье безо всяких излишеств. — Они шьют всё прямо там. Можно надеть вещь, и её сразу подгонят по фигуре. Причём так быстро. Я со всеми познакомилась. С бабушкой, матерью и дочерью. Они занимаются этим уже несколько поколений. Все они такие милые. А у дочки такие пухленькие щёчки.
Следующий час Мэйбл рассказывала мне всю историю их жизни. Я отметил, что на ребёнке она задержалась дольше, чем на остальных.
На новый уровень этот маленький магазин вывела фотография Мэйбл, выходящей оттуда в одном из платьев. Таблоиды опубликовали снимок с каким-то бессмысленным заголовком о «королевской простоте», и в течение сорока восьми часов у магазина появились заказы на несколько лет вперёд. Женщины прислали ей написанную от руки записку. Она вставила её в рамку.
Я наблюдал со стороны, как Солария влюбляется в неё. Именно так, как я и предполагал, что произойдёт. Всё это даётся Мэйбл естественно, и ей суждено быть рядом со мной.
Она не замечает, насколько сильно её уже любят. Думает, что по-прежнему должна что-то доказывать. Но ей нечего доказывать и не к чему стремиться. Людей привлекают её лёгкость и искренность. Её неподдельная забота о других проявляется во всём, что она делает. Мэйбл умеет слушать людей так, словно больше никого не существует. Я знаю, ей не нравилось, что мать таскала её по всему миру, но
