настил из толстых сосновых досок, темно-желтых от множества отполировавших их за годы подошв. Стулья расставлялись по периметру стен, но их не хватало на всех, и посетители стояли весь вечер до ночи, не чувствуя усталости в ногах, пьяные не от дерзкого крепкого рома, а от самой возможности быть здесь, в чреве «Бониты».
Музыканты садились всегда справа: две гитары, скрипка и бандонеон. Им ставили кувшин темно-красного, как бычья кровь, вина, на четверть разбавленного холодной водой, и тарелки с разломанными кусками только что вынутого из печи хлеба.
И рождалось танго. Сначала в звуках, в ритме, в табачном мареве. Затем в телах.
Приезжающим работать в порт мужчинам, годами не видевшим жен, танец давал блаженство на несколько минут прикоснуться к настоящей живой женщине, горячей под платьем, ощутить под ладонями ее гибкую спину, дотронуться животом до ее живота. Мужчины вдыхали женщину – всю целиком, и выдыхали в такт синкопам воспоминания о доме и семьях, оставшихся далеко.
Женщины, приходящие в «Бониту», все до единой, сделанные из легкого невесомого золота, были священны – такой была для мужчин Мадонна. Музыканты играли, отстукивая ритм носками черных лакированных туфель, пары скользили по настилу, наэлектризованные близостью друг к другу, хмельные от прикосновений, с полуприкрытыми веками, врастали друг в друга. Их ноги переплетались, обжигали, а дыхание заводило пружину внутри, у диафрагмы, натягивало струны вен, убыстряло и без того бешеный пульс. И слова были не нужны. А если и вырывались, то падали, как мелкие камешки в воду, и женщины кивали, но не вслушивались, тоже затянутые омутом такой реальной близости мужчины.
Вход в «Бониту» в субботний вечер стоил два песо. И сверх – пятьдесят сентаво, если посетитель желал ром. Но, пьяные от музыки, поворотов, пауз, синкоп и женщины в ладонях, мужчины ром не заказывали.
Музыканты играли обычно семь композиций и делали пятиминутный перерыв, вытирали платками бисерный пот с загорелых лбов и наливали себе вино из кувшина. В это самое время Мария спускалась с подносом, на котором тесными рядами в несколько ярусов стояли друг на друге небольшие керамические стаканчики с черным дымящимся кофе, и угощала посетителей.
Женщины осторожно брали стаканчики, вдыхали ноздрями кофейную душу, отпивали глоток и неизменно хвалили Марию. Мужчины же просто кивали в знак благодарности и всегда предлагали ей танго, и она непременно отказывалась. Завсегдатаи ждали этого почти сакрального ритуала: кофе, приглашение, отказ Марии и… снова звуки музыки, плач скрипки, сильный гитарный перебор, ритмичное дыхание мехов бандонеона. И вновь в «Боните» распускался дивный ночной цветок танго, после кофе еще более страстного…
* * *
Мария высыпала обжаренные зерна в деревянную мельничку и принялась с силой крутить ручку. Зерна трескались, щелкали, журчали под ее рукой. В этом громком глухом кофейном щебете она снова и снова слышала ЕГО имя. И не было сил прогнать мо́рок, лишь можно было стиснуть зубы и подавить в себе желание обкусать губы до крови. Десять лет прошло, но не сглаживались углы, не забывалось ничего из того проклятого апреля, когда ОН впервые пришел в «Бониту» и станцевал с ней «Эль Чокло». Память – самый изощренный убийца. – Начо, Начо, Начо, – хрустело его проклятым именем кофемолка.
Она вспомнила, как увидела его впервые. Была привычная субботняя милонга, он стоял, прислонившись к стене, курил какую-то нездешнюю терпкую сигарету, и музыкант окликнул его: «Игнасио!» И юная Мария подумала тогда, что это имя ему не идет.
Он был невысокого роста, но широк в плечах, а талия его была узка, как у юноши, и женщины смотрели на него особым взглядом, зазывающим, крутили пальцами бусы у шеи и ждали, когда он их пригласит. Мария подала ему кофе, он выпил стаканчик залпом, как чичу, не смакуя, – так никто не делал. Мария не отреагировала, но сказала, что если он хочет рома, то она позовет Санчеса. Игнасио не ответил, взял у нее поднос, поставил на стул и, сжав ее ладонь, повел на середину площадки. Так началось ее танго.
Мария открыла мельничку и высыпала промолотый кофе в латунный ковш, розово-бурый, сосем черный у самого днища. Турку в ее районе не признавали, но для себя, в редкие часы отдыха, она варила крепкий кофе именно в турке. И вот тогда, выпив чашку, она брала в руки стул и танцевала с ним танго на маленькой кухне, оттачивая движения и представляя, что танцует с любимым. Блаженные минуты счастья, без которых ее жизнь была бы пресной, как бумажная салфетка…
* * *
…Игнасио танцевал как бог. Нужно было только смотреть ему в глаза, агатовые, бесячие, – смотреть не отрываясь и полностью довериться ему в танце. Он делал шаг вперед, чуть касаясь бедром бедра Марии, и она ступала назад. Он скользил вправо, она следовала ему, не думая о движениях, не вспоминая, что умела, лишь поддавалась его желаниям.
Она прижималась к его сильному телу, вдыхала шалфейный запах белой рубашки и тонула в нем целиком – маленькая бусина в горячем море. Игнасио вел ее от края площадки до края, и она купалась в золотом его электричестве, не понимая, что с ней происходит. Он танцевал иначе, не так, как остальные мужчины, – то, что творилось с их телами, было не привычное в Сан-Тельмо танго, а «канженге», где всего было преувеличенно много: слишком широких поворотов, слишком согнутых в шаге колен и слишком тесных объятий. Тогда Мария умерла в первый раз.
* * *
Она влила в ковш чашку черного тростникового рома, добавила несколько щепотей крупной соли, цветную смесь молотых перцев, гвоздику и бадьян. Кофе сразу заговорил низким бархатным голосом. Когда по стенкам ковша поползла вверх пористая ореховая пена, Мария убавила огонь и всыпала на кончике ножа жгучего красного чили. И в голос кофе добавилась хрипотца.
* * *
Они любили друг друга две счастливых недели, и Мария не представляла, как без него дышать. Он был ее кровь, тек по венам, трогал пальцами изнутри бьющееся сердце, и когда она думала о нем, низ живота наливался свинцом, а ее ресницам было всегда щекотно, будто он целовал ее веки.
А потом Игнасио исчез. Так же внезапно, как появился в ее жизни. Мария каждый день смотрела из окна кафе, не идет ли он по улице. Но он по улице не шел. Она придумала историю, что он сидит в тюрьме за кражу, и представляла, как он считает дни, чтобы скорей выйти и появиться на пороге «Бониты».
Но музыкант – тот, который знал его, –
