сказал Марии:
– Начо? Он женился, уехал из страны, живет теперь в Сантьяго.
Тогда Мария умерла во второй раз.
* * *
Она сняла ковш с плиты, процедила кофе и разлила по стаканчикам. И по кухне пополз аромат – черно-пряный, с горчинкой и шоколадным куполом, знакомый ей с детства, родной. Она взяла поднос…
…И в окне увидела Игнасио.
И застыла с подносом, не в силах сдвинуться с места…
Это был точно он, правда, седой, в белой рубашке и коричневой шляпе, Мария узнала бы его из тысячи. Он стоял среди мужчин и смотрел, как танцуют пары. Сколько раз она представляла себе, как встретит его и как не произнесет ни единого слова. Лишь вонзит ему под ребро тонкий нож, который купила несколько лет назад на рынке возле порта. Продавец сказал ей, что у ножа есть имя: Эль Користа, «хорист».
Музыка стихла, а она так и продолжала стоять у окна, почти бездыханная, неживая.
– Мария, ну где же кофе? – окликнул ее дон Мигель.
Она вздрогнула, поставила поднос на стол и подошла к резному горбатому буфету, где в самом углу ящика для специй лежал Эль Користа.
* * *
Мария обходила посетителей по кругу, они брали стаканчики и не спеша делали глоток. Когда она подошла к Игнасио, он взял стаканчик, выпил кофе, глядя ей в глубину зрачков, и, забрав из ее рук поднос, поставил его на стул, как когда-то при первой их встрече. Мария не отвела взгляд, лишь поправила волосы под легкой косынкой. Игнасио крикнул музыкантам, чтобы играли «Эль Чокло».
Полилось танго, такое же терпкое, сильное, как и кофе.
Игнасио вывел Марию на середину площадки. Мужчины вокруг зашептались. Уже ли Мария не отказалась потанцевать?
Игнасио медленно снял шляпу, отдал ее в руки одного из мужчин, пригладил ладонью блестящие волосы. Потом стянул с Марии косынку, и та серебристой кисеей сползла по ее телу на доски. Танго зажглось.
Его бедро коснулась ее бедра, полоснуло жаром. Он вел ее, прижимая к себе и, почти не моргая, смотрел в глаза. Мария поддавалась, с каждым шагом чувствуя, как холодит кожу спрятанный под блузой Эль Користа.
– Ты изменилась. Ты стала красивой женщиной, Мария.
Она представила, как вонзает нож ему прямо под ребро снизу вверх…
– Ты научилась изумительно танцевать.
Мария чуть прикрыла глаза, почти наяву увидев, как распускается на его белой рубашке алый цветок, – там, где сердце.
– Ты по-иному желанно пахнешь… – Он наклонился к шее и вдохнул ее аромат.
Мария дождалась поворота, высвободила руку и опустила на блузку под грудью, где ждал, обожженный ее телом, Эль Користа.
– Ты теперь правильно понимаешь танго, знаешь, что делаешь, браво, девочка…
Мария почувствовала небывалую легкость и свободу, как будто уже все свершилось. Да, ты прав, Начо, я знаю, что делаю…
* * *
«Бонита» вдруг стала для нее маленькой, тесной, сузилась до шкатулки. Вот он, миг, который она так ждала, а тюрьма не страшна, она всего лишь один из элементов этого танца…
Мария расстегнула пуговичку на блузе…
– Ты полностью изменилась, Мария, – продолжал Игнасио. – Но…
Она нащупала рукоять и вцепилась в нее вмиг заледеневшими пальцами.
– Но… – Он вдруг улыбнулся. – Но… ты так и не научилась готовить кофе!
Музыканты взяли последний аккорд, и пары остановились. И Мария умерла в третий раз.
* * *
Она смотрела на Игнасио, прижав руку к груди, оцепенев. Он поклонился, как делал всегда, благодаря партнершу за танец.
– Кофе? – шепотом переспросила она.
– Да. – Игнасио надел поданную ему шляпу, надвинув ее на брови. – Кофе по-аргентински. Пену надо срезать, как стебель розы. Чуть наискосок. У тебя ведь есть тонкий нож, Мария? Она не ответила.
* * *
Снова полилась музыка, и кто-то сказал:
– Кофе остыл, пока ты танцевала, Мария.
– Я сделаю новый… – механически выдохнула она, повернулась к двери и пошла в кухню, придерживая расстегнутую блузу и лавируя между парами.
Едва кофе вскипел, Мария взяла за рукоять Эль Користу и, замахнувшись, наискосок срезала пену. Кофе осел, обнажив темное тело – как расползающееся пятно на светлой рубашке.
Когда она вернулась на площадку, Игнасио уже не было. Мария подняла голову и посмотрела в небо. Там Игнасио тоже не было. Лишь луна, круглая и белая, как дно керамического стаканчика, срезала своим ножом мыльную фонарную пену с такой же темной кофейной ночи.
ЗОИЛ
Татьяна Соловьева
Литературный критик. Родилась в Москве, окончила Московский педагогический государственный университет. Автор ряда публикаций в толстых литературных журналах о современной российской и зарубежной прозе. Руководила PR-отделом издательства «Вагриус», работала бренд-менеджером «Редакции Елены Шубиной». Главный редактор издательства «Альпина. Проза».
Руины, разлом, котлован: книжные новинки марта
ДАНИЭЛЬ ГУСТАФССОН, «УДЕНПЛАН» («БИБЛИОТЕКА ЖУРНАЛА “ИНОСТРАННАЯ ЛИТЕРАТУРА”», ПЕРЕВОД ЛИДИИ СТАРОДУБЦЕВОЙ)
Если бы Дмитрий Данилов был шведским писателем, он вполне мог бы написать «Уденплан». Уденплан – это площадь в Стокгольме, в окрестностях которой разворачивается действие романа. На ней строят метро, которое обещают открыть через три года, а пока сюда водят детей на экскурсии – показывать, как работает строительная техника.
Главный герой романа – безымянный мужчина-нарратор, находящийся в отпуске по причине депрессии и выгорания, – просыпается в полупустой и подубитой съемной квартире (временной, конечно, временной!) рядом со своим семилетним сыном. Глядя на мальчика, он испытывает чувство вины: и за какие-то конкретные свои поступки и проступки, и за то, что они сейчас здесь. С матерью мальчика он развелся, и считает этот развод причиной своего недуга. На чувствах нежности к сыну и вины роман, собственно, и строится: это трехсотстраничная рефлексия о том, что происходит с его жизнью. Отсюда подзаголовок романа – «История прерванного падения». Впрочем, почему прерванного, мы оставим за скобками, чтобы не раскрывать всех карт. Что мы знаем о герое, кроме его семейного положения? Что он выходец из Венгрии, что был с дипломатической культурной миссией в составе некой делегации в Косово, но теперь работать не в состоянии (временно, конечно, временно!), поэтому пьет, вспоминает и листает книги в библиотеке. А еще следит за неким мужчиной, в котором он подозревает своего бывшего однокурсника, а сам подозревается в краже – всего не перечислить. Впрочем, то, что с ним происходит здесь и сейчас, оказывается не столь важным. То, о чем он вспоминает, гораздо важней. Как «Будденброки» – это история гибели одного семейства,
