«Лицо круглое, кожа светлая, словно экран загрузки… Голубые глаза и маленький алый рот, как ягода… В общем, красиво».
И Кибри-Вера поджала губы, чуть не добавив про пшеничную, толстую косу. Ап-Кай как-то неуверенно и даже будто печально улыбнулся уголком рта, потом одобрительно кивнул. Сказал мягко: – Верю, что ты очень красивая.
Вера выключила съемку видео на этом моменте. Экскурсовод внутри нее уже отвлекся: разрабатывал маршрут новой уникальной экскурсии.
По дороге обратно они с Каем ели пряники, меняясь ими, у него был со сгущенкой, а у нее с джемом, но решили, что оба – вкусные. Договорились сходить куда-нибудь вместе, но только так, чтобы там были интересные звуки, на поэтический слэм или нейроконцерт.
Кай поделился сожалением о том, что девушки флиртуют с его маской, а узнав о нем правду, отправляют в игнор: «Ты же не увидишь, какая я красивая!» Вера подумала, что и некрасивую внешность, к счастью, он не увидит. А будет представлять – так обязательно представит на свой вкус.
На подходе к городу Вера почувствовала: снова в лицо ударил жар, но поняла – это маска вернулась. Она глянула на Ап-Кая: да, он тоже теперь отвечал ей взглядом. Но казалось, он теперь видит ее насквозь. Вера помахала ему, это движение его сонар мог ему показать, сказала: «Ура, мы вернулись!»
– Твой настоящий голос мне понравился больше, – мягко заметил Ап-Кай.
И Кибри-Вера подумала, что не слышала комплимента приятнее. Ее всегда оценивали по рейтингу маски, по брендовости настроек, по охвату аудитории. А тут вдруг оценили ее уникальное личное качество!
Каким обманом вдруг показались Вере лайки и реакции на все ее ненастоящее прошлое. Вот казалось, что все адресовано ей, потрудившейся создать уникальный микс из всего чужого, а вот не хочется больше принимать ничего, не верится никаким реакциям. Да что эти подписчики про нее, Веру, знают? Как они могут любить безликую Веру?
Солнце устало, сделалось по-вечернему золотым. Суздаль засверкал купольным золотом.
С Ап-Каем – в отличие от всех прочих – Вере почувствовалась невероятная близость, он и только он теперь знает ее настоящую, запах, голос, звуки шагов и движений. Он знает ее настолько, насколько в принципе может – навсегда без лица.
Они дошли вместе до городского сквера. Посидели на лавочке, допили ставший за день почти горячим квас. Вера загрузила видеозапись прогулки к себе на облако, в папку «Важное». Вокруг гуляли, спешили, жили люди с серебристыми масками.
– Ты не против, если я начну водить к озеру авторскую экскурсию? – спросила Вера Ап-Кая. Она начала рассуждать о том, как здорово выводить людей на природу, возвращать в состояние, когда ты – это ты, устраивать детокс от сети…
Кай снова посмотрел чуть левее ее лица.
– Это ведь не мои лес и озеро. Общие. – Он улыбнулся. – Только обещай, что будешь рассказывать туристам про сохранность природы. И…
Он смог сфокусировать на ней взгляд, потому что она подняла ладонь и смущенно потерла лоб. Кай взял ее руки в свои.
– Пообещай, что однажды посмотришь в озеро.
Вера почувствовала, как невидимо для них обоих на ее щеках румянцем проступает стыд. Ее маска отразила широко распахнутые глаза.
– Я, если бы мог, обязательно посмотрел бы. Не для кого-то, для себя.
Для себя?.. Вера подумала, что не увидела своего отражения, но точно повернулась в свою сторону, просто смотрит пока чуть левее. Нужно набраться смелости и совершить движение, и тогда взгляд сфокусируется.
Она поблагодарила Кая. И мысленно – белоликую Софию.
И снова вдали пели колокола. Над огромным и сложным миром летел глубокий и чистый звук.
Светлана Волкова
Прозаик, переводчик, сценарист, член Союза писателей России. Живет и работает в Санкт-Петербурге. Окончила филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, специализируется в области романо-германской филологии.
Кафе Bonita
1922 год, Буэнос-Айрес
День осторожно вползал в душный вечер, забирался в него с ногами, распрямлялся в нем, смешивал размытые лимонные краски с текиловым закатом. Но жар не уходил, курился над лохматыми крышами домов, и в натянутых лучах отступающего солнца было видно, как лоскутами сползает с них обгоревшая за день черепичная кожа.
В этом горьком, удушливом, резком настое пыльного вечера кафе Bonita было единственной желанной пристанью. Через час сюда придут уставшие за долгий рабочий день черноволосые усатые мужчины, чаще молчаливые, много курящие, завернутые в свои мысли. И чуть позже, с разницей в полчаса, появятся женщины, пахнущие пряными духами, миндальной пудрой и упругим паром отутюженных платьев.
Мария развязала холщовый мешок, сидящий зверьком на полу кухни, и жестяным совком зачерпнула красно-бурые зерна робусты; дотронулась кончиками пальцев до их крохотных глянцевых спинок, провела ладонью, ухватив мимолетную прохладу, высыпала на жаровню. И сразу заговорил терпкий аромат, усиленный раскаленным бурчанием огромной сковороды. Сквозь открытые окна вплывали другие запахи: табака и лепешек-тапас, кипящего масла, зеленого соуса чимичурри – они, запахи, делали кухню объемной, раздвигали стены. И Мария так любила их, эти дурманящие ароматы родного рабочего района Сан-Тельмо, отдаленного и хаотичного, – родимого пятнышка на вытянутом смуглом лице Буэнос-Айреса.
Марии было около тридцати, и в кафе Bonita она работала двенадцать лет, с десятого года, когда Сан-Тельмо ширился, прирастая рынками, портовыми мастерскими, кожевенными и угольными складами. Хозяин кафе, Мигель, знал еще ее мать и был к Марии добр, хотя и платил сущие крохи. Мария делала все: закупала продукты, жарила пузырчатые кукурузные лепешки, проворачивала в чугунной мясорубке жилистое мясо с чесноком и специями, мыла посуду, выметала рябую шелуху семечек с пола.
И готовила кофе. Такой, какой не подавали больше нигде в городе.
Иногда Мария исчезала и появлялась через пару недель, заплаканная и острая, но дон Мигель не гнал ее и всегда принимал обратно. Она это ценила и по воскресеньям молилась о здоровье старика Святой Деве, своей тезке.
Сонная днем и будничными табачными вечерами, Bonita расцветала по субботам, как только прожаренный бок солнца тыкался в щель за дальними доками, и воздух становился розовым, засахаренным. В девятом часу вечера Мигель с помощником Санчесом открывали во внутренний двор тяжелые громоздкие двери, больше похожие на ворота, и выносили стулья – все, какие имелись. И сам двор – непропорционально вытянутый, схваченный неровными стенами, похожий на мятую обувную коробку, с маленькими зрачками окон по всем четырем сторонам, – вдруг преображался, приосанивался, превращался в подобие сцены. Так, во всяком, случае, всегда казалось Марии.
От стены до стены двор покрывал
