там виден пирсинг-звездочка. Потом решила спросить про лицо Кая:
– А у тебя чья маска? В галерее не нахожу.
– Моя, – смущенно улыбнулся Кай. – Просто веки открыты. А брови, скулы, короче – все мое. Система просто достраивает глаза.
– То есть они фейковые?
– У всех фейковые, просто у меня – очевиднее.
Вера завороженно всмотрелась в его лицо:
– Зачем?
– Чтобы люди не шарахались.
Обычно у зрячих людей маски реагировали взглядом на мир: зрачки сужались и расширялись, менялось настроение взгляда, от смеха глаза блестели, от гнева – темнели. У Кая же глаза выглядели странно: он с задержкой следил за движениями, неестественно отражал эмоции.
– Видишь? Все мое. – Он чуть повернул голову, маска бликанула. – Нос чуть кривоват, левая бровь выше. Никакого гламура. Просто я, если бы мог видеть.
Ап-Кай взял руку Веры и приблизил ее пальцы к своему лицу. Маска вздрогнула, но под ней Вера почувствовала все то, что та отражает: шрам на скуле, нос, губы…
Кибри-Вера смущенно забрала руку. Сама она имела плотную маску, под ней ее лицо нельзя было прощупать.
– Уау, – только и протянула Вера. Она давно не встречала кого-то с натуральной внешностью.
И вдруг ощутила стыд, словно скрывала под своей милой пленочкой страшный секрет – страшную себя. А вдруг у нее под маской действительно… Вдруг правда она?..
Вера всегда боялась узнать о своей внешности неожиданно: боялась внезапного отключения интернета, а значит, и всех масок. Да, такого не случалось уже лет сто, но ходила байка, что когда-то существовали перебои с интернетом, и Вера боялась. Не понимала, как раньше люди жили ровно с тем, с чем родились: видели в зеркалах свои родинки, подростковые прыщи, старческие морщинки.
Еще бабушка Веры жила с натуральной внешностью. Бабушка была очень красива: темные густые волосы, хороший рост, правильные черты. Вера могла иметь сходство с бабушкой, а могла уже и не иметь – сколько генов в ней примешалось после!
В жизни Веры маски были всегда. В пять лет они ощущались игрой: «Смотрите, я фея!», «Я динозавр!». В двенадцать стали инструментом выживания: за натуральные круглые щеки и шрамы в школе травили, все копили на трендовый аватар. После Вериных четырнадцати лет не носить трендовую маску вовсе стало дурным тоном. Даже в пятнадцать, когда тело стало бунтовать, вылезла аллергия на нейрогель в линзах, пошли мигрени от перенасыщения AR-контентом, Вера не сняла популярную тогда маску.
Но Ап-Кай, надо же, не стеснялся настоящести. Но ему повезло, он очень красивый. Только с глазами вот… Вера бестактно спросила, почему он не сделал какую-нибудь операцию.
– Нейроимпланты требуют хотя бы десяти процентов функциональности зрительных нервов, у меня ноль. – Кай снова посмотрел немного мимо Веры. – Многое пробовали. Безуспешно.
Оказывается, он ходил с особым интерфейсом, тот озвучивал ему все нужные данные и даже немного показывал окружающее: как сонар, отражая неслышимые волны от окружающих предметов, подавал сигнал в мозг. Правда, хорошо это работало только с физическими объектами, а с электронными – плохо. Лица людей, скрытых масками, Ап-Кай «чувствовал» как облако помех. Потому спросил, как выглядит маска Веры.
Солнце встало будто прямо над лавкой, потянуло жаркие руки-лучи. Кибри-Вера предложила пройтись по тропинке вокруг Собора Покрова, поискать тень.
– Я работаю недалеко, в «Аптекарском огороде», – рассказал Ап-Кай. – Пригодился им. Хожу за травами за город, к озеру. Спокойно ищу без интернета натуральные бадан толстолистый, эхинацею, чистотел…
– Ты бываешь за городом? – удивилась Вера.
За городской чертой, как известно, интернет отсутствовал вовсе – так власти оберегали первозданную природу от разрушительного влияния коммуникационных волн. Поэтому мало кому приходило в голову пересекать эту незримую границу. Мир без мгновенного вызова полиции или скорой, без навигаторов, голосовых помощников, соцсетей, да и без масок в конце концов казался попросту невозможным для жизни.
Кибри-Вера была убеждена: за пределами города она не то что заблудилась бы – она не продержалась бы и часа, погибнув по массе причин. – Ты правда бываешь за городом? – повторила она вопрос. – И ориентируешься без сети?
Ап-Кай был доволен ее удивлением, граничащим с восторгом:
– У меня есть мой нос, мои уши. И хорошая трость.
А еще Вера уловила в его рассказе слово «озеро».
Маска на ее лице была устроена так, что заменяла ее внешность в любом отражении: листьях растений-рефлекторов, фасадах зданий и витринах, окнах и металле – всюду. Никто не мог увидеть настоящую Веру даже в водной глади Каменки, протекающей сквозь город. Ни одна душа не могла подглядеть за Верой, но и сама Вера не имела шанса узнать себя настоящую. Только если…
Природное озеро за городом не могло отражать лицевые маски. Наверное, там полно мокрых камней, есть камыш, лягушки и рыбы, но совсем ведь нет интернета! Сердце Кибри-Веры омылось холодом, а потом зашлось от подступившего азарта.
– Отведи меня к озеру! – попросила она.
– Сейчас? Это за селом Глебовским, часа два пути. – Ап-Кай словно пытался отговорить, но интонация и улыбка сообщали: он не верил везению!
Постояли в тени белой арки, все обсудили – решено!
Купили с собой по бутылочке кваса и печатному прянику. Ап-Кай сказал, что пойдут по Покровской до Стромынки, потом по Слободской через Торговые ряды, по Васильевской мимо монастыря, за Омут до Глебовского…
Вера слушала, а сама параллельно отключала всю «слежку». Пришлось заблочить в импланте геолокацию, чтобы система не перенаправляла ее на «безопасный маршрут». Навязчивый призыв «Вернитесь в зону комфорта», появившийся в наушниках за рекой, пропал. Но тут же пошел дозвон сначала маме, затем отцу Веры – сработал «родительский контроль».
Настоящую внешность родителей Вера тоже не видела. Их маски были не просто аватарами – это были профессиональные доспехи, социальная броня!
Мама Кибри-Веры трудилась дизайнером масочных губ. У мамы всегда была маска последней версии, чтобы лицо работало как реклама. Идеальная кожа без пор, глаза яркие, часто волосы цвета жидкого серебра. Была и личная фишка: каждые пять минут маска генерировала микроэкспрессии, подсмотренные у топ-актрис. Мама всегда говорила: «Клиенты не купят внешность у женщины со следами усталости». В мамином контракте присутствовал пункт: «Настоящее лицо – коммерческая тайна». Кажется, Вера видела маму мельком в раннем детстве, когда та грузила обновление, но какие точно черты – не помнила.
Папа Веры, предприниматель, имел четкие скулы, холодную улыбку без зубов, брови «хищный излом». Его настоящие глаза (по его словам, близорукие, с желтыми пятнами от нейроэкранов) могли бы «снизить продажи на 27 %» по данным его же исследований! Вера знала, что папа когда-то проиграл тендер, показав усталое лицо на переговорах.
Суздальское солнце поднималось
