рукой трибун приглаживал любимице партии её растрёпанные на ветру волосы, а другой – жестами просил хоть кого-нибудь запечатлеть этот одновременно трогательный и драматичный эпизод. Однако никого подходящего рядом не нашлось. Корреспонденты с фотоаппаратами и видеокамерами, окружавшие главного оппозиционера с самого утра, ловившие каждый его взгляд, каждое слово, побежали снимать сюжеты, где полиция уже грузила самых буйных митингующих в автозаки. Гарик Леонтьевич беспомощно озирался и всё никак не мог поверить, что предан свободной прессой, что простой человеческий порыв в переломный момент истории останется незамеченным. В отчаянье партайгеноссе вознёс взор к небу и увидел высоко над головой юркий, небольшой, похожий на детскую игрушку аппарат. Механическая штуковина стрекотала лопастями, кружилась волчком, а иногда, на какую-то долю мгновения, зависала в воздухе.
«Квадрокоптер. Шпионят, сволочи. Фиксируют», – догадался Уссацкий. Это был шанс! Мысль вождя вновь переключилась на позитив: «Хороший ракурс, черт возьми. Оригинальный снимок может получиться. Жаль, далековато он, гад».
На всякий случай, политик крепче обнял Оксану и решительно вскинул к небу подбородок. В полиции у Гарика Леонтьевича имелись люди, которые могли помочь организовать распечатку с камер наблюдения.
II
У следователя Сергея Сергеевича Белякова за годы службы в органах скопилась большая стопка грамот и других почетных наград. Всё это богатство жена его, Муся, лелеяла в нижнем ящике комода, занимавшего угол их небольшой спальни. Там же, в коробке из-под югославских зимних сапог, были сложены фотографии, многие из которых уже успели скрючиться и пожелтеть.
Муся иногда перебирала снимки, с умилением всматривалась в лица запечатлённых на них людей и всё больше и больше удивлялась тому, какими молодыми они были с мужем не так уж и давно.
Фотоархив тяжелел и, наконец, потребовал большего простора в те годы, когда райотделом милиции руководил подполковник Матросов. Его Беляков знал ещё капитаном, бегавшим вместе с другими «ментами» на и задержания, и в магазин за водкой. Правильный был мужик, только из жизни ушёл рановато, да к тому же ещё и при невыясненных обстоятельствах.
Тело Матросова нашли ранним утром на его загородной даче. В официальных бумагах всё списывалось на несчастный случай, но те, кто знал подполковника лично, были уверены, что не наградной «макаров» был виной. Верный служака предпочел дырку в голове, а не для третьей звёздочки на погонах, которую он должен был получить по итогам реформ, придуманных кем-то для внутренних органов.
После печального инцидента с Матросовым, следом за всё более пугающими слухами о масштабах грядущих перемен, в небольшой квартирке милиционера зазвучали мудрёные слова: «контент», «реструктуризация», «оргштатные мероприятия» и что-то ещё. Смысла их Муся даже не пыталась понять, но была в курсе, что на работе у Серёженьки начальники менялись с той регулярностью, с какой это больше свойственно для времён года. Никого из них женщина в глаза не видала. К слову, и сам Беляков мог назвать полковников Кузовкова, Любоимцева, Висяка и Затрамову только по фамилиям, но, в отличие от жены, в том хронологическом порядке, в каком они занимали большой кабинет на втором этаже райотдела, а в последствии – околотка.
Первые двое оставили сослуживцам ворохи невыполнимых должностных инструкций, разбросанных по кабинетам; ну а после Висяка все удивились обилию слонявшихся по коридорам миловидных сотрудниц, которые, при последующем общении, оказывались не такими уж и стервами, а вполне нормальными бабами, только по-своему несчастными.
С повышением в должности из околотка ушла только Затрамова. При ней завершилось переименование райотдела, а ещё – кому-то в центральном аппарате понравилась её идея с полосатыми, черно-белыми, караульными будками для заступавших на дежурство в людных местах околоточных.
Пришедший всем им на смену новый начальник, полковник Георгий Георгиевич Ересьнев, сразу решил подкупить коллектив тем, что поклялся мамой докопаться до истины в деле Матросова. Всю остальную вступительную речь новичка Беляков слушал в состоянии растерянности и тоски. За три минуты Ересьнев ухитрился использовать весь словарь реформатора, а ещё добавил, что каждый из сидящих в зале «должен начать изменения с себя». Касалось это требование, естественно и Сергея Сергеевича.
– Те, кто не понимает важности стоящих задач, может уже прямо сейчас подавать рапорт об увольнении, играть-колотить, – расставил точки над «Ё» полковник, – Я подпишу.
«Попрут со службы, – горестно подытожил Беляков. – Как пить дать, попрут».
Уверенности в этом старому следователю придавали многочисленные слухи, что кадровики уже приступили к оформлению на работу трёх весьма юных особ. Поэтому, когда, спустя несколько недель, Сергея Сергеевича вызвали в главную приёмную, он почти не сомневался, что его опять хотят перевести на низшую должность. Ознакомительные беседы с прежним начальством заканчивались именно так. Но на этот раз он не угадал.
– Так ты и есть, что ли, наш лучший следак? – с недоверием спросил Ересьнев.
Беляков не успел ответить: «Никак нет!», а начальник уже засыпал его другими вопросами:
– Слыхал, что вчера на митинге произошло?.. Нет? Пинкертоны хреновы, играть-колотить. Хоть у кого-то здесь можно что-то спросить, чтобы получить утвердительный ответ? …Ты думаешь, я за вас тут буду голову свою подставлять, рисковать задницей?.. А? Не слышу!
Сергей Сергеевич знал об инциденте, но раньше времени вникать в громкое дело не собирался. В новостях о судьбе пострадавшего бунтаря сообщалось туманно: «предположительно», «по всей видимости», «не исключено».
– Слушай внимательно, Беляков. Убийство артиста Маркина на митинге оппозиции требуется расследовать в максимально сжатый срок.
– А уже известно, что артиста именно грохнули?
– Ты, умник, слушай сюда. Раз тебе говорят – убийство, значит – убийство. Его и нужно расследовать. Это понятно?
Когда следователь направился из кабинета к выходу, Ересьнев закатил глаза, досадливо покачал головой, якобы сожалея, что важное дело приходится поручать кому попало.
«Играть-колотить!», – произнёс громко полковник, когда дверь за спиной подчинённого, не вызвавшего его доверия, захлопнулась.
III
Об артисте по фамилии Маркин Сергей Сергеевич никогда ничего не слышал.
– Не артист он. Срамник, – дала свою оценку Муся, когда Беляков ближе к ночи появился дома и об интересующем его персонаже решил узнать ещё и у домочадцев.
– Это которого вчера на митинге завалили? – подхватила разговор дочь Наташка. – Прикольный чувак! На его концерты вообще не пробиться. Чесал только по заграницам и в клубах. За городом дворец себе отгрохал. У него самый улётный номер – «Писающий мальчик». Только по телику это не показывали.
– Откуда ты всё это знаешь?
В ответ дочка всплеснула руками и с радостным волнением задала свой вопрос:
– А что, па, ты этим делом занимаешься?
– Да вот приходится.
– Клёво!
«Клёвого» как раз в этом деле для Белякова ничего и не было. Из разговора с
