class="p1"> Септима внимательно осмотрела мешок:
— А что, у нас откуда-то случилось?
— Случилось немножечко двадцать тысяч галлеонов, — теперь Минерва уже не скрывала своей радости. — Составь список, что тебе нужно для счастья, только скромно. Второй раз не случится, я подозреваю. Северус, ты еще здесь?
Снейп неохотно поднялся:
— Нет, у тебя видения от счастья.
— Ридикулюс.
Северус уже открыл дверь, когда его снова окликнула Минерва:
— Чашку верни!
— Виски тоже?
— Нет, огневиски можешь оставить себе. И учти, к разговору о новом курсе мы еще вернемся.
Устало топая в свой кабинет, Северус Снейп никак не мог понять, что имела в виду МакГонагалл под словами «новый курс». Куда курс? Чего курс? И почему новый? А какой тогда был старый?
Только стянув с себя отяжелевшую от воды одежду и забравшись под одеяло с намерением все-таки поспать хоть немного, он сообразил: новый курс. Первый курс. Новые ученики.
Да, видать, польстила ему Минерва, говоря, что до маразма еще далеко…
* * *
Жить! Жить! Жить!
Как же хочется жить!
Но торжествующий хохот звучит приговором.
Дышать, дышать, дышать!
Обычно такая нежная, вода сдавливает грудь тисками, режет глаза, обжигающей пеной хрипит в горле, вышибая последние крохи воздуха. Вода обвивается вокруг ног кольцами, тянет вниз, и душит, и душит, и душит…
Рвешься отчаянно, из последних сил, но каждое движение требует полжизни, и все медленно и тяжело, и медленно, и тяжело, как будто продираешься сквозь желе…
Но ты бьешься и барахтаешься, потому что нет права на смерть, и умереть — непростительная роскошь для тебя, ты не заслужил смерти, а жить… Жить впервые хочется!
Ты не заслужил смерти.
А жизнь? Жизнь ты заслужил?!
Водоворот тянет, тащит, крутит, сдирая одежду — кажется, вместе с кожей, впивается в горло горячими сверлами, бурлит и ревет торжествующе…
— Отпусти свою душу в полет…
Тонкая, почти прозрачная рука соткалась из водяных бурунов, потянулась, огладила лоб и виски…
— Пусть она, словно вещая птица,
Чувством веры крылу насладится,
Пусть свободу свою обретет…
Нежнее воды, нужнее воздуха, легче утреннего ветра, теплее первого солнечного луча, ласковей ночной тишины прикоснулись к губам призрачные пальчики, пробежали по шее, почти невесомая ладошка легла на грудь…
— Отпусти свою душу в полет,
Пусть она безграничность познает,
Пусть забудет все то, что терзает,
Пусть забудет все то, что гнетет…
И нет никакой воды, и ничто не давит и не душит, и воздух свежий и вкусный, и так благостно, сонно и томительно от этих робких пальцев, перебирающих волосы на груди…
— Пусть пространство и время уйдут…
Разомлев от ощущения себя живым, накрываешь рукой ласкающую руку, прижимаешься щекой, целуешь раскрытую ладонь… кто в состоянии оценить, как это сладко и упоительно — выжить!
— Безмятежности вволю напиться…
Перед открытыми глазами — мягкая предвечерняя сумрачность, и знакомый силуэт на краю постели уже не кажется таким неуместным. Чуть склонив голову, даже не напевает — еле слышным шепотом выдыхает незнакомую колыбельную:
— Ей позволь, пусть она не боится…
— Грейнджер.
Вздрогнула, потянула руку к себе — не отпускать, может?
Снейп подержал ее ладонь с полсекунды, запоминая ощущения, и все-таки отпустил.
Глаза Грейнджер казались почти черными в темноте:
— Вы все-таки проснулись… Ну, как раз к ужину.
— Мисс Грейнджер, когда я сподоблюсь проснуться и не увидеть вас рядом?
Грейнджер не оскорбилась. Даже тон остался тот же, отстраненный и тоже как будто прозрачный:
— Наверное, когда проснетесь без крика, сэр.
— А вы, как Саундчейзер, на громкие звуки приходите?
— Нет. Я прихожу на крики о помощи.
Снейп приподнялся на локте — разговаривать, глядя на девчонку снизу вверх, было, мягко говоря, непривычно.
— Мисс, вы с ума сошли?
Грейнджер поднялась, пожала плечами:
— Вообще-то, да. А что, незаметно?
И он снова смотрел на нее снизу вверх.
— И что, вы ко всем так бегаете и колыбельные поете?
— Нет, — Грейнджер обернулась уже у двери. — Моего сердца не хватит на всех.
* * *
Войдя в Большой Зал, Северус остановился, не сразу осознав, что не так. Потом понял: ученики. Они не сидят за столом и не жуют уныло тыкву при ничего не освещающем свете трех свечей. Они толпятся у стола, таращатся на него и не торопятся рассаживаться по местам.
Оно и понятно. Северус сам не был уверен, что у него не галлюцинации на почве передозировки тыквокрахмала и не остаточные видения после сна. Потому что на столе была не тыква.
На столе был нормальный ужин. Вернее, ненормальный при сложившихся обстоятельствах последних полутора недель: ростбиф, печеный картофель с мятой, кеджери и настоящий йоркширский пудинг. Ну не галлюцинация ли?
— Мерлин мой… — благоговейно выдохнул Поттер. — Помолиться, что ли?
— Кому? — деловито вопросил Уизли.
— Ну… хочешь, тебе помолюсь.
— Не надо. Я не готов взять на себя такую ответственность, — Уизли шагнул к столу и развел руками. — Что стоим, кого ждем? Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста.
И сам первый уселся, заворачивая салфетку.
Еще полсекунды понадобилось непроснувшемуся сознанию, чтобы отметить еще один факт: стол был накрыт только один. Ученический. Стол преподавателей красовался пустотой, не нарушенной даже подсвечником.
Снейп поморгал, едва удержавшись, чтобы не протереть глаза: картина не изменилась.
— А педагогический состав отныне осваивает методику лечебного голодания? — раздался за спиной голос Вектор. — Или это питание вприглядку — одни едят, другие глядят?
— Коллеги, смиритесь с временным неудобством.
Минерва как ни в чем ни бывало прошествовала к столу учеников и уселась во главе.
— Да, и ребят я попрошу сегодня воздержаться от болтовни о том, чего нам знать не положено.
— А с чем связана такая радикальная демократизация порядков? — профессор Вектор уселась рядом с Бутом и похлопала его по руке: — Терри, передай графин, пожалуйста.
