Северус перестал дышать. Кто там в чем сомневался? Чего там не существует, кто там жизнь ни за понюшку табаку прожил? Дурак ты, Принц, и уши у тебя холодные. Перед тобой двое детей, из которых один мертв, а вторая уже нежива — так же, как ты перестал жить, когда погибла Лили. И если любить могут даже мертвые, то значит, это и есть единственное настоящее и великое, единственное, что стоит всего на свете. А еще это значит, что ты все делал правильно.
Сьюзен и Фред давно уже покинули коридор, и только слабое эхо доносило отзвуки их разговора, а Северус все стоял в темноте, до неприличия счастливый и спокойный. И за голову хвататься надо — ученица втрескалась в призрака, да еще и взаимно, такого и в страшном сне не приснится! — а неохота. Если любить может даже привидение, то уж им, живым, сам Мерлин велел.
— Сэр?
Задумавшись, шагнул вперед и попал в серенькую полосу лунного проблеска из-за оконной рамы. И Малфой, конечно же, засек.
— Сэр, можно…
Можно не продолжать.
— Дежурите опять?
Малфой кивнул, выглянул в окно — точно так же, как минуту назад выглядывала Боунс.
— Сэр, вы что, тоже верите во всю эту муть?
— Точнее, Драко.
— Да куда уж точнее… какая луна обглоданная…
— Ты о луне хочешь поговорить?
— Нет.
Малфой оперся спиной о высокий подоконник, глянул на Снейпа с вызовом:
— Ну предположим, я неправ. Хорошо, пусть. Но объясните мне тогда, что это такое — любовь? Сэр, ваша история давно ни для кого не секрет, и если кто и знает что-то о любви, так это вы. Расскажите мне про нее.
Северус не знал, что ему делать — удивляться, смеяться, плакать или все вместе и прямо тут. Драко, видимо, заразился помешательством: обращаться к нему, Снейпу, за консультацией по вопросам любви! Нашел эксперта…
Но Драко смотрел упрямо и неотрывно, ожидая ответа. О любви ему расскажи… Вырос парень, называется: сначала было про пестики и тычинки, теперь вот заинтересовался более сложными вопросами, философскими, можно сказать.
Рассказать о любви. Да если бы даже было что рассказывать! Никакой словарь не поможет объяснить необъяснимое. Слова есть для всего: когда нужно поругаться, пошутить, поучить, попросить или отказать… Они сыплются, как из мешка, когда речь идет о политике, образовании, новой мантии, качестве сегодняшних котлет и уровне преступности. Они возникают, едва упоминаются футы, фунты, ярды и унции, нетопленный камин или паленый алкоголь.
Для любви слов нет. Потому что не измерить ни фунтами, ни футами, не пощупать и не понюхать. Нет слов, потому что нет у нее формы. А формы нет, потому что сама она — содержание.
Рассказывать это юному Малфою? Но ему не это нужно. Он хочет простоты и понятности, футов ему надо и фунтов.
— Драко, в каких случаях не действует Амортенция?
Тот неловко хихикнул:
— Кто о чем, а вы — о зельях… Если принявший зелье влюблен, то…
— Неверно. Точность формулировок, Драко. Если принявший зелье — любит.
Смотреть на крестника не было сил. Захочет — поймет. А не захочет…
— И все?..
Не смотри, Принц. Ты не выдержишь испытующего, разочарованного и немного насмешливого взгляда.
— А остальное тебе расскажет Грейнджер. Если захочет.
Малфою совершенно ни к чему было знать, что Северус и сам не отказался бы, чтобы Грейнджер рассказала ему о любви. О своей любви.
* * *
Сон не шел. Северус кружил по комнате, ворошил угли в камине, пытался читать — и не понимал смысла слов, принялся разбирать ящик со старыми лабораторными журналами — все буквально валилось из рук. Тоскливое и тревожное беспокойство завладело им. Все вокруг казалось неуютным, неудобным, и вообще непонятно зачем существующим. Пространство вокруг ощущалось, как разреженный воздух, даже дышать было на самом деле трудно.
Возможно, в этом был повинен ужин: натрескаться мяса после двух недель тыквенной диеты мог только клинический кретин. Но, как бы то ни было, дольше оставаться в своих комнатах Северус не мог.
Он вышел в коридор намеренно неторопливо, но от жути, невесть откуда взявшейся, вставали дыбом волосы на всех частях тела. Дотопал до слизеринской гостиной. Из пролома в стене, который так никто и не удосужился заделать, лил теплый спокойный свет, раздавался тихий смех и неясный разговор. Едва сдерживаясь, чтобы не оглянуться, Северус шагнул в пролом — и за спиной словно задернули занавеску: мрак, холод и общий неуют остались там, за стеной, а сюда пробраться не смогли.
Картина была почти идиллическая: Уизли и Поттер в одинаковых позах застыли над шахматной доской, Малфой и Забини корпят над пергаментом, Паркинсон листает какой-то фолиант из тех, что удалось добыть в библиотеке, Лонгботтом сердито хмурится в углу дивана и делает вид, что совершенно нисколечки не слушает Грейнджер.
А Грейнджер помахивает палочкой над крошечной тыковкой в очевидных попытках трансфигурировать из нее макет тыкволета, и размеренно увещевает:
— Невилл, ну не набивай себе цену, все и так прекрасно знают, чего ты стоишь. Даже удивительно, как тебе не икается — неупокоенная душа Нагайны наверняка имеет к тебе массу претензий. Но если у тебя все чары криво получаются, кто тебе в этом виноват? Зато тыквы при одном твоем появлении сами вянут…
— Умеешь ты утешить.
— Да я вообще… — Грейнджер выписала палочкой в воздухе заковыристый виток, что-то пробормотала, и тыковка на столе превратилась в невразумительный гибрид автомобиля и корабля. — …дура.
— Самокритично.
Все, как по команде, обернулись к Снейпу. Поздоровались вразнобой и настороженно: что делает профессор в ученической гостиной? Не на огонек же зашел… Вряд ли кто из учеников мог предположить, что Снейп действительно и буквально зашел на огонек. Только Поттер и Уизли не удостоили профессора вниманием — баталия на доске занимала их куда больше, чем нежданные визиты преподавателей.
Грейнджер взглянула на Снейпа мрачно и бухнулась на диван:
— Все, я больше не могу рассчитывать все это в уме. Мне нужен компьютер.
Терри заинтересованно поднял взгляд от очередного нечто, грозившего стать новой супер-крокозяброй:
—
