— Ч-что?.. — Терри слегка обалдел от неожиданной близости всегда строгой и горделивой преподавательницы, а еще пуще обалдел от фамильярного обращения.
— Графин, говорю, передай…те, мистер Бут, — если Синистра и смутилась, то виду не показала.
— Коллеги, наши временные неудобства связаны с тем, что под преподавательским столом проросли тыквы, и сидеть за ним на данный момент… — с неизменным оттенком официальности начала МакГонагалл.
— Твою ж ты мать!!! — громко выругался Лонгботтом, вскочив из-за стола. — Они тут что, у себя дома, что ли! Ну, щас я вам покажу, где тля зимует!
Под изумленными взглядами присутствующих Невилл достал из кармана крошечный секатор, увеличил его до совершенно невообразимых размеров и решительно полез под стол преподавателей. Пару минут оттуда раздавались быстрые щелчки металла о металл и бурчание Невилла:
— Не, ну это уже ваще… куда ты лезешь, глиста зеленая… совсем распустились…
Наконец Лонгботтом вылез из-под стола, красный, вспотевший и сердитый, и направил палочку под столешницу:
— Инфламаре!
И никто не успел ему помешать.
Свежие тыквенные побеги гореть отказались, зато столешница вспыхнула в мгновение ока. Агуаменти в семнадцати вариантах исполнения одновременно стол, конечно, потушило, но создало в Большом Зале очередной, уже рукотворный потоп.
В звенящей тишине, нарушенной только одиноким горестным вздохом Невилла, негромкий голос Снейпа прозвучал почти оглушительно:
— Лонгботтом… имя вам — Тридцать Три Несчастья, вы если не разобьете, то обязательно уроните.
— Да и пожалуйста! — Невилл бросил секатор на пол и сунул руки в карманы. — Зарастайте тут тыквами по самые уши! А я спать пошел, всем приятного аппетита!
Громко шлепая по воде, Лонгботтом почти бегом покинул Большой Зал.
Грейнджер метнула на Снейпа негодующий взгляд и уже поднялась, чтобы отправиться следом за обиженным сокурсником, но Уизли схватил ее за талию и заставил сесть обратно на скамью:
— Сиди, ешь и молчи. Ему твое утешение на тыкву не сдалось.
— Но…
— Какую часть слова «молчи» ты не поняла?
— Ррррон!
Северус с нескрываемым интересом наблюдал за перепалкой. Занесло Рыжего, ой занесло…
— Тут я, незачем так орать.
Уизли запихнул в рот порядочный кусок ростбифа и принялся жевать, блаженно закатив глаза. Грейнджер ударила его кулачком в плечо, но уже без возмущения, уже для проформы:
— Скотина рыжая…
С ума сойти… Она же оскорбилась! Уизли посмел ей указывать, что делать, и она разозлилась! Но они не поссорились… даже не поругались.
— Директор, позвольте, я нарушу вам пищеварение своим нытьем, — умница Вектор, очень вовремя разрядила обстановку. — Дисциплина в нашем тесном дружеском коллективе падает ниже Подземелий. Мисс Боунс сегодня весь урок витала в облаках. Вот скажите мне, как педагог педагогу, о чем нужно думать на седьмом курсе школы, о любви или о дипломе?
Минерва с грустной улыбкой посмотрела на Сьюзен: вокруг нее неизменно порхал Фред, что-то тихо говорил и смеялся, размахивал руками, изображая не то Арагога, не то мантикраба, и девушка сияла красотой и улыбкой, и казалось, счастливее ее нет никого в целом свете.
— О любви…
— Что? — Синистра чуть не налила вино мимо бокала. — Что-что?
— Ах, да, о дипломе. Конечно же, о дипломе.
— А почему не подумать о любви, профессор Вектор? — подала вдруг голос Сьюзен. — Любовь никогда еще никому не мешала.
Снейп уставился в тарелку. Аппетит пропал.
Может, любовь и не мешала. Если не считать того, что она уничтожала.
Самые страшные преступления, самые жестокие убийства совершаются под эгидой любви. Неправда, что любовь созидает. Она разрушает, и Северус знал не понаслышке, как это происходит. Медленно, методично и размеренно, как мясник на бойне, оттяпывает ножом кусочки души, рубит ее в мелкий фарш, оставляя лишь кровавые лоскуты боли и непонимания: за что?..
Если бы на том закрытом трибунале, где разбиралось дело Северуса Снейпа, и было в результате закрыто за отсутствием состава преступления, профессора-шпиона спросили, почему он убил столько ни в чем не повинных людей, Снейп не посмел бы ответить. Потому что говорить о любви на суде — это все равно что вальсировать под марш. Потому что состав преступления был, и для него не существует сроков давности. Любовь стоило бы внести в Уголовное уложение магической Британии в раздел особо тяжких.
Любовь преступна, и в этом ее смысл. Наказания за нее не миновать.
— А где она, любовь? — какой-то шальной голос Драко вывел Северуса из раздумий. — Ты ее видела?
Малфой выглядел непривычно взбудораженным, даже щеки его порозовели — неужели нахлебался вина под шумок?
Сьюзен улыбнулась, беспомощно глянула на Фреда, и тот явно собрался что-то сказать в ответ, но Малфой продолжил:
— Ну только не надо делать вид, будто ты веришь в то, что говоришь. Любовь! Песенки красивые про нее поют, да. А что есть, кроме песенок? На них, вон, посмотри! — Драко кивнул в сторону Золотого Трио, те недоуменно переглянулись. — Это что, любовь, по-твоему? Вот скажи мне, Гарри Поттер, в чем сила любви? А, молчишь… Конечно, ты ж Лорда не любовью приложил, а Экспеллиармусом. Или может, ты, Грейнджер, ты же все на свете знаешь! Ну скажи нам, в чем смысл любви? Суть-то где?
Грейнджер смотрела на Малфоя с ужасом и жалостью. Поттер нехорошо нахмурился и поигрывал желваками на скулах, Паркинсон закрыла лицо ладонями и прошептала:
— Драко, ради Мерлина, замолчи…
Уизли скептически скривился и обронил:
— Ссут, Малфой, в песочек.
Драко бросил салфетку в тарелку и ухмыльнулся как-то чересчур цинично:
— А на вопрос никто не ответил. Да потому что нету ее, любви. Не-ту.
И снова повисла такая тишина, будто Саундчейзер присоединился к ужину.
Нет любви… Да что он знает о любви, сопляк, мальчишка, всю свою коротенькую жизнь проведший под знаменем долга?
Северус потерялся, ловя за хвост убегающую мысль… Если нет любви — то что есть тогда? Если ее нет, во имя чего он двадцать лет убивал и умирал, и предавал, и продавался, и мешал противоядия с огневиски, и считал каждый день последним? Если любви
