class="p1"> — Ну и что? К нам приедут убогие, тупые и умственно отсталые? Захотят — научатся, не захотят — из-под метлы все равно не заставишь.
— По себе судишь?
— В общем, да. Как не понимал, на хрена мне история магии, так и не понимаю. Зато Аваду нам никто не преподавал, а все умеем.
— Сравнил жопу с пальцем! — фыркнул Поттер.
— Гарри! Рон! Сэр! Ну вы же преподаватель, ну скажите им!
Грейнджер на диване — нога на ногу, руки скрещены на груди — разобиженная и сопящая, как закипающий чайник, выглядела донельзя комично. И удивительно красиво. Бред — разве красота может быть смешной? Как выяснилось, может. Потому что красота, как и любовь — абсолют, она бывает разной, но сущности своей не меняет.
Северус не знал, сколько еще любовался бы ею, если бы не этот возмущенно-беспомощный возглас: «Ну скажите им!»
Внутренне посмеиваясь, он сказал:
— Мисс Грейнджер, если бы мне кто хотя бы неделю назад сообщил, что я буду соглашаться с гриффиндорцами, я бы такого отправил в Мунго совиной почтой. Но ваши друзья правы: большинство учебной информации, прописанной в стандартных планах, волшебникам ни к чему. Особенно детям.
— Да вы что все, сговорились, что ли?! Толпа лентяев!
Легкий толчок в плечо как знак несогласия — вроде и ударила, а вроде и не больно — показался чем-то иномировым. Как то неосознанное объятие, когда Большой Зал оккупировал Саундчейзер. Как тот ненарочный поцелуй, который таковым не должен был быть. Как звоночек из тех неуместных мечтаний, про котенка, полотенце и утро: так обращаются только со своими, дорогими, любимыми и незаменимыми, не намереваясь, но и не боясь обидеть, и даже в мыслях не держа зла, и даже не думая, что это может быть понято превратно.
— Ой… простите, сэр…
— Ничего, мисс Грейнджер, — теперь Северус усмехался уже в открытую, наблюдая, как Грейнджер заливается краской смущения. — Не убили же.
Девчонка притихла, наблюдая за его пометками на пергаментах с неудавшимися планами. Сам Снейп не был асом в учебном планировании, и отчетно-зачетные бумажки всегда сдавал одним из последних: в ночь на первое сентября открывал первый попавшийся учебник по Зельям, не мудрствуя лукаво переписывал оглавление в таблицу, часы ставил как Мерлин подскажет, получал легкий нагоняй от Директора и продолжал вести занятия по своему разумению.
Здесь пришлось пошевелить даже не мозгами. Северус увлеченно вычеркивал строчку за строчкой, рисовал одному ему понятные стрелочки и фигурные скобочки, и не сразу заметил, как опустела гостиная. Опомнился лишь тогда, когда Грейнджер вдруг перестала сопровождать каждую его пометку протестующим восклицанием, и обнаружил, что девчонка мирно дремлет на его плече, уцепившись за локоть.
Снейп замер, боясь разбудить это кучерявое недоразумение и нарушить волшебство момента. Она спит. Дышит в шею тихо и спокойно, прижимается доверчиво, еле заметно улыбается своим наивным девичьим снам. Вот вздохнула, подобрала ноги, потерлась щекой, устраиваясь поудобнее. Рядом на диване клюют носами Поттер и Уизли — у них же расписание ночных бдений, не вчера установленное, и это они сейчас должны спать, а она дежурить…
Северус осторожно отложил пергаменты. Грейнджер завозилась, ухватилась за локоть крепче. Поттер с видимым усилием разлепил веки, уставился вопросительно: чего, мол, теперь делать-то? Снейп кивнул на дверь гриффиндорской спальни. Поттер вытаращился. Понятно, не оставят ее…
Когда профессор высвободил локоть, Грейнджер тихонько застонала и даже почти проснулась, но стоило взять ее на руки, тут же успокоилась, прильнула и мирно засопела. «Я хотел бы поднять тебя на руки и никогда больше не отпускать», — призрак Фреда вряд ли знал, что одной этой фразой определил для Северуса Снейпа сущность и квинтэссенцию любви: держа на руках спящую Гермиону Грейнджер, профессор категорически не желал ее отпускать.
И, судя по всему, Грейнджер сама не желала отпускаться: стоило Снейпу положить ее не кровать, как она хныкнула и вцепилась в его рубашку, да так крепко, что освободиться, не разбудив девчонку, не представлялось никакой возможности. Поттер попытался было разжать ее пальцы и заменить рубашку Снейпа своей — безрезультатно. Тогда Уизли красноречиво развел руками и указал Снейпу на кровать: укладывайтесь, мол. Снейп в ответ покрутил пальцем у виска. Уизли развел руками еще выразительнее: а что делать?
А делать было нечего. Ну то есть можно было отцепиться, плюнув и на Грейнджер, и на все остальное. Но что потом? Возвращаться к себе и пытаться уснуть, заранее зная, что снова умрешь?
Умирать, даже во сне, Северус был не готов, поэтому медленно, стараясь не скрипнуть, улегся на краю рядом с девчонкой, носком о пятку скидывая ботинки. Грейнджер тут же прижалась всем телом, перекинула ногу через профессорское бедро и уткнулась носом в грудь. Северус тяжко вздохнул: веселая будет ночка. Организм отреагировал на близость молодого женского тела почти мгновенно, что грозило нешуточным дискомфортом, как физическим, так и моральным. А если учесть, что профессор проспал почти весь день, и сна у него сейчас не было ни в одном глазу, перспектива мучиться от неудовлетворенного желания встала в полный рост и во всей красе.
Уизли уже похрапывал на другом краю кровати, Поттер вяло покачивал палочкой, левитируя кресла и сооружая из них что-то вроде лежанки. Снейп махнул ему рукой: спите, я покараулю. Поттер уставился поверх оправы очков — паскудник малолетний, знает, как раздражающе это смотрится. Снейп показал ему сначала два пальца, потом один, средний: «Я дважды не предлагаю!» Поттер невразумительно скривился, но оставил кресла в покое и заполз в кровать между Грейнджер и Уизли. Повозился под одеялом — на кресло полетели штаны. И моментально захрапел, не пожелав спокойной ночи. Разумеется, пожелание от Поттера спокойной ночи нужно было профессору, как Минерве — скипидар, но дело принципа.
Снейп остро чувствовал необходимость отвлечься хоть чем-нибудь. Перемножал в уме пятизначные числа, вспоминал рецепты особо сложных зелий — бесполезно. Даже Нагайну вспоминал: обычно при одной мысли о мерзкой тварюге не хотелось ничего, кроме как вывернуть содержимое желудка, но сейчас даже Нагайна оказалась бессильна. Организм требовал секса. Душа, в общем, не возражала. Только рассудок взывал к здравомыслию и пугал склонностями к насилию (девчонка спит и вряд ли будет в восторге от настойчивых поползновений) и эксгибиционизму (а еще в комнате двое ее друзей, которые наверняка с
