свет. В камине тихо потрескивал огонь, и от этой напускной роскоши меня подташнивало.
Уэйлон прошёл и сел в кресло. Закинул ногу на ногу. Хищник на привале.
— Ну что, солнышко, — улыбнулся он непринуждённо, ледяно. — Выспалась?
Я не ответила. Один из охранников подтолкнул меня вперёд — я споткнулась.
Уэйлон поднялся и обошёл меня кругом, как мужчина, осматривающий товар. Пальцы коснулись синяка на руке. Я дёрнулась.
— Ц-ц. Снова перестарались, — пробормотал он. — Я потом с ними разберусь.
— Что у нас по расписанию, Уэйлон? — голос хрипел, но я держала его ровным. — Ещё один раунд «как будто приличные люди», прежде чем ты снова поиграешь со своей куклой?
Он мягко рассмеялся.
— С куклой я, конечно, ещё поиграю. Но я хочу кое-что показать. — Щёлкнул пальцами.
Человек закатил высокий металлический стенд, укрытый тканью. Я напряглась. Оружие? Цепи? Что похуже?
Уэйлон подошёл и сорвал покрывало.
Я моргнула.
Фотографии. Десятки. Распечатанные и приколотые. Снимки слежки за Рэйфом. За Нико. За Лаурой. И Кираном.
Меня скрутило изнутри.
— Видишь, — сказал Уэйлон негромко. — Вот чем занят сейчас твой муж. Охотится. Отчаянно. — Он наклонился ближе, с невыносимой ухмылкой. — И я хочу, чтобы ты видела, как выглядит король, когда теряет корону.
Я смотрела на снимки, сердце бухало. Рэйф в тёмном худи, с сигаретой в зубах. Такой уставший, что сердце трескалось. Нико у выхода из клуба; Лаура с телефоном в парижском переулке; Киран, выходящий из магазина.
— Ты их отслеживаешь.
— Разумеется, — легко улыбнулся Уэйлон. — Они думают, что приближаются. Но мы видим всё. И если подойдут слишком близко… начнётся грязь.
Я шагнула к нему несмотря на цепи, в голосе — яд.
— Если ты их тронешь, клянусь Богом…
Он схватил меня за горло, почти перекрыв воздух.
— Ты что сделаешь? — прошептал. — Умрёшь у меня на коврах? Я на это рассчитываю.
Я не моргала, хотела, чтобы он видел пламя в глазах. Сосредоточилась на дыхании.
Он отпустил, мягко хохотнул и кивнул охране.
— Отведите её в столовую. Я подойду.
Меня уволокли, пока Уэйлон наливал себе. Ещё один день в аду.
Дверь распахнулась со скрипом, от которого у меня похолодела кровь. Уэйлон стоял там, одна рука в кармане, другой он держал кожаный поводок, тянущийся от моих наручников. Цепи, поводки… всё, чтобы лишить меня человеческого.
В его глазах блеснуло обещание игры, в которую меня заставляли играть. Он повёл меня по коридору, которого я прежде не видела, мимо дверей, от которых воняло богатством и гнилью, и в комнату, что показалась холоднее бетонной камеры, где меня держали.
Там уже сидело с полдюжины мужчин — как волки в дорогих костюмах. В комнате пахло табаком, одеколоном и чем-то медным под всем этим. Люстра — безвкусная, золотая, как корона. Все они посмотрели на меня, когда меня втащили внутрь, и я ощутила это сразу.
Голод.
Не у всех — сексуальный. У кого-то — власть, собственничество, кайф от того, что наблюдают за красивой, гордой женщиной, которую ломают.
Уэйлон дёрнул поводок, и я споткнулась, упёрлась ладонями в край огромного стола.
— Смотрите, что я принёс, — его голос был гладким, почти скучающим. — Драгоценную королеву Рэйфа Вона.
Они засмеялись. Один захлопал. Другой закурил, глядя на мои голые ноги и синяки на запястьях. Кто-то сказал по-русски что-то такое, что остальные заржали громче.
Один усмехнулся:
— Держу пари, из неё игрушка — огонь.
— Ещё какая, — оскалился Уэйлон. — Вчера я впервые с ней поиграл.
— Тело у неё охуительное, — проворчал один, вращая бокал. — Продать собираешься или оставишь в коллекции? Я заплачу сколько скажешь за «круг».
Уэйлон улыбнулся, и меня передёрнуло.
— Она моя, — сказал он, подтягивая меня за кандалы ближе. — Не продаётся. Не на обмен. Это собственность, и в моём доме вы будете обращаться с ней как с собственностью.
Я дёрнулась, но он держал крепко.
— Слышишь, милая? — пробормотал он достаточно громко, чтобы всем было весело. — Ты принадлежишь мне. Ошейник и миленькое местечко у моих ног.
Кто-то откинулся и спросил.
— На команду лаять умеет?
У меня закипела кровь, но я промолчала. Я посмотрела каждому в глаза, бросая вызов — найдите во мне хоть тень покорности. Уэйлон заметил. Наклонился к самому уху, шёпотом, чтоб никто не слышал:
— Ты ненавидишь это. И правильно. Ненависть держит бодрой. Но рано или поздно даже ненависть угаснет. И я буду рядом, когда она исчезнет и ты сломаешься.
И он сделал это. Прямо у них на виду.
Рывком потянул поводок, заставил меня опуститься на колени у его кресла. Наручники впились в запястья, я пошатнулась. Ковёр царапал колени.
— Улыбнись господам, — холодно сказал он, проводя рукой по моим волосам, как будто я его комнатная собачка.
Я смотрела прямо перед собой. Отказываясь. В ярости.
— Дрессировки ей не хватает, — фыркнул кто-то.
— О, её дрессируют. Поверьте, — ухмыльнулся Уэйлон.
Челюсти я стиснула так, что на вкус пошла кровь. Щёки горели не от стыда — от слепой, тотальной ярости. Он хотел унижения. Поломки. Послушания. Пусть подавится. Я не склонюсь перед королём, если это не Рэйф.
Пальцы Уэйлона сжали поводок, резкий рывок — и он поставил меня на ноги.
Я поднялась медленно, сердце кувалдой, мышцы орали «вперёд». Но я не бросилась.
Он стряхнул с моего плеча несуществующую пылинку и повернулся к мужчинам:
— Как я и говорил, — голос у него был острый, приказной. — Нужна бдительность. Запах Вона уже в воздухе.
В комнате стихло.
Он облокотился на стол как командир, раздающий приказы, держал мой поводок как безделушку:
— Трое наших контактов в Париже вчера найдены мёртвыми. Ножевые. Руки связаны. Зубов нет.
Раздались ругательства на разных языках. Кто-то процедил:
— Чёртов Вон.
— Он её ищет, — подхватил другой, косясь на меня. — Ну естественно. Такая конфетка.
Я молчала, но в груди разгорелся новый, иной металл. Он прорубает кровавую тропу.
Мужчина рядом с Уэйлоном скривился.
— Не радуйся раньше времени, девка. Он до тебя не доберётся. Уэйлон вспорет его раньше, чем он подойдёт.
Я фыркнула:
— Вы, идиоты, понятия не имеете, с кем связались.
Повис ударный момент тишины, ровно настолько, чтобы все услышали треск огня в моём голосе.
Рука Уэйлона обхватила мою шею, другая сжала затылок:
— Что ты сказала?
— Я сказала, — прошипела я, — Рэйф перережет вас всех до единого. И я буду улыбаться, когда он это сделает.
Стол заскрежетал — он дёрнул поводок, вмазав меня животом в край.
— Не говори, пока я не разрешу, шлюха, — прорычал он, нависая, горячо и мерзко дыша в ухо. — И не смей при мне больше произносить его имя.
Остальные расхохотались низко, грязно; этот звук
