у него было в запасе. Будто насилие — единственный его способ дышать.
И всё же я не сломалась.
Но я устала. Каждое движение отдавалось криком тела. Сердце било медленно и тяжело, будто слишком побитое, чтобы стучать быстрее. Тогда я начала думать.
А если дать ему то, что он хочет?
Не по-настоящему. Не до конца. Не меня. Только иллюзию.
А если перестать сопротивляться, плеваться, сверлить его взглядом, будто я всё ещё могу вцепиться зубами в его глотку? Если позволить ему поверить, что он победил? Станет ли ему скучно с «сломанной игрушкой»? Расслабится ли он настолько, чтобы я сумела вцепиться в его ебаное горло?
Эта мысль закипала.
В следующий раз, когда он вошёл, я не закричала. Не выругалась. Не вывернулась. Я посмотрела на него спокойно, тихо, пусто.
Уэйлон замер, удивлённый.
Я встала на колени, куда приказали. Открыла рот, когда велели, и позволила использовать себя, как любимую игрушку. Он трахал меня, думая о чём-то своём, пока его член был у меня во рту. Рэйф наверняка был где-то рядом, давил, вынуждал его нервничать. Я видела это. Чувствовала это, когда Уэйлон становился особенно грубым.
Ублюдок боялся.
На этот раз он выглядел отстранённым. Будто всё происходящее — чистая механика, даже когда он кончил мне в горло.
Когда я села удобнее, тяжело дыша, он присел рядом и ухмыльнулся так самодовольно, что я могла бы выцарапать ему лицо.
— Видишь? — прошептал он, убирая прядь с моего лица, как любовник. — Я же говорил, что сломаю тебя. Твой огонь… исчез. Ты принадлежишь мне. Целиком. Каждой клеткой. Я выкрал твою милую, идеальную душу.
Я не дрогнула. Пусть думает. Пусть верит. Но внутри я улыбалась. Потому что он меня не сломал. Он просто сунул мне в руки единственное оружие, что у меня осталось — его уверенность.
И я его уничтожу.
РЭЙФ
Варшава, Польша
Три недели с момента похищения Аделы
Город был серым от зимы; небо затянуто облаками в тон потёртого камня варшавских зданий. Улицы гудели машинами, прохожие кутались в тяжёлые пальто. Я стоял под козырьком скромного отеля на краю центра, капюшон натянут, глаза спрятаны за тёмными очками. Я сканировал улицу с хищной неподвижностью.
— Отель чист, — пробормотал Киран, становясь рядом. — Камеры только в холле. Паспортов никто не спрашивал. Мы призраки.
— Хорошо, — ответил я. Голос был хриплым — от холода и всего остального. На прошлой неделе я понял, что за нами следят. К счастью, уже неделю никого не видел на хвосте. Эти ублюдки терялись легко, и это даже было смешно. Представляю, как это бесило Уэйлона. Только бы он не вымещал злость на моей жене.
Из такси вышла Лаура с одним чемоданом, в тёмном пальто, плотно запахнутом. За ней — Нико, взгляд скользил по зданиям, прежде чем он тихо сказал:
— Мы записаны на имя Серадзки. Оплачено наличкой. Следов нет.
Я кивнул и шагнул внутрь через стеклянные двери.
Наш номер не был роскошным, но достаточно просторным. Две спальни, кухонный уголок, гостиная с большим столом, уже заваленным картами, «горелками», шприцами с адреналином, ноутбуками, досье, испачканными кофе и засохшей кровью. От моего худи всё ещё пахло порохом. Я его не стирал с тех пор, как покинул дом.
Я сидел, сгорбившись над картой, мёртвым взглядом уставившись на зернистый спутниковый снимок загородного имения под Варшавой — когда-то Уэйлон проводил через него женщин. Возможно, он вернулся к старым схемам. Садисты всегда возвращаются.
— У нас ещё как минимум шесть старых контактов Моро в Варшаве, — сказала Лаура, наклонившись над столом. — Виктор, Рафальский, Томек, Степан и ещё пара. Кто-то из них либо сдал его, либо помог обосноваться.
— Мы выбьём из каждого до последней капли, пока не заговорят, — пробормотал я, стиснув челюсть так, что заныло.
— Господи, — выдохнул Киран вполголоса. — Ты уже четверых прикончил за эту неделю.
— Мало, — отрезал я, протянул руку к пачке сигарет, но передумал. Хотелось чего-то сильнее.
Я вытащил из кармана смятую бумажку с порошком. Окси. Жевать, нюхать, глотать — плевать. Лишь бы руки не дрожали, когда я закрывал глаза и видел её лицо.
— Рэйф, — тихо, но твёрдо сказала Лаура. — Тебе нужно себя беречь. Ты выгоришь раньше, чем мы её найдём.
Я посмотрел мёртвым взглядом:
— Лучше сгореть, чем вернуться с пустыми руками.
Она нахмурилась и отвернулась к карте, но я почувствовал — она продолжала следить за мной. Все знали, что я не сплю. Только под кайфом. Только когда конечности немели, а мысли смазывались достаточно, чтобы заглушить боль.
Когда таблетки окончательно врубили, мы собирались ложиться. Жар залил вены, как мёд с бензином. Медленно и тяжело, сладко и опасно. Голова будто стала легче шеи, тело — как под водой. Мир время от времени исчезал, но мне было плевать. Я парил. Высоко, чтобы забыть. Достаточно, чтобы не заорать в пустоту.
Раздался мягкий стук перед тем, как дверь открылась. Лаура вошла тихо, свет из коридора высветил тревогу на её лице. Светлые волосы заплетены в небрежную косу, кожа бледная. Она выглядела измотанной. Съеденной горем и страхом.
— Рэйф? — позвала она, голос будто эхом из-под воды. — Ты в порядке?
— Лучше некуда. — Я улыбнулся криво, раскинувшись на кровати: одна рука на лице, другая на груди. — Никогда ещё так не было.
Она не улыбнулась. Задержалась у двери, прикусывая губу.
— Я стучала давно.
— Не слышал, — пробормотал я. — Тут музыка громко играет.
Музыки не было.
Она шагнула ближе, тихо ступая по ковру.
— Ты обдолбан.
Я пожал плечами:
— Чуть-чуть.
Она вздохнула — то ли отругать, то ли остаться рядом. В итоге присела на край кровати.
— Я думала, ты уже спишь, — прошептала она.
— Не могу. — Я уставился в потолок, где краска пошла трещинами, как вены. — Слишком шумно в голове. Таблетки помогают.
— Мне кажется, они не помогают, Рэйф.
— Ещё как, — сказал я тихо. — Они держат меня от того, чтобы я окончательно не ёбнулся.
Она снова замолчала, потом медленно скользнула к изголовью, оперлась спиной о стену. Я не остановил.
— Я тебя не любила, когда мы встретились, — призналась она шёпотом.
Я повернул голову:
— Да ладно.
— Ты был… слишком. Холодный. Опасный. Я думала, ты ей не пара. — Она взглянула на меня, глаза блестели честностью, которая приходит только в такие моменты — когда люди изодраны до костей. — Но я ошибалась. Она никогда ни на кого так не смотрела, как на тебя. И ты ни на кого так не смотришь.
Горло сжалось.
Наверное, это окси делал меня мягким. Или то,
