Москву.
Киран поднял бокал:
— За след крови.
Лаура чокнулась с ним.
Когда я снова вышел на балкон, в номере уже было темно. Красота и изящество Эйфелевой башни вдали насмехались надо мной. Ей было плевать, на что она смотрит сверху — ещё один монстр на охоте.
Позади уже спали. Лаура свернулась клубком на диване под пледом. Нико и Киран заняли разные края кровати в гостевой. Тишина заполняла каждый угол, как дым. Я сунул руку во внутренний карман куртки и достал маленький стеклянный флакон.
Окси.
Не то, чем я привык баловаться. Уже нет. Но сон… Я не прикасался к нему несколько дней. Каждый раз, закрывая глаза, я видел её лицо. Ту последнюю улыбку, её губы на моих, её запах на моей коже. А потом — кровь. Удар её тела об пол. Как распахнулась входная дверь и тот окровавленный нож.
Я высыпал две растёртые таблетки на ладонь и проглотил всухую — горечь прилипла к языку. Затем закурил, задержал дым поглубже, опёрся локтями о холодные кованые перила.
Париж мигал подо мной. Прекрасный. Равнодушный.
Голова поплыла. Тело обмякло. Боль в груди притупилась — едва-едва. Будто горе осталось, но его прикрыли одеялом помех.
Я закрыл глаза.
В тишине я представил её голос. Лёгкую насмешку, когда она меня дразнила. Сталь, когда злилась. Представил её ладонь у меня на груди, её смех, когда я целовал ей шею. Представил, как держу её снова. Я вцеплюсь так крепко, что её больше никто не заберёт.
Но когда я открыл глаза… там был только Париж.
И дым.
И боль.
В конце концов я вернулся внутрь, чуть спотыкаясь. Мир размывался по краям, становился мягким, почти нереальным. Я стащил худи, бросил на пол и рухнул лицом на кровать.
Одеялом не накрывался. Не нужно. Наркота уже тянула вниз. Это был не покой. И не сон.
Пустота.
И сейчас это было ближе всего к выживанию.
АДЕЛА
Я очнулась от запаха кожи и духов. Наручники всё так же впивались в запястья — толстая чёрная кожа, затянутая слишком, блядь, туго. Ныли руки. Ныло тело. Но я держала подбородок высоко, когда дверь скрипнула, и Райли вошла, сияя своей говноедской ухмылкой.
Её каштановые волосы были уложены идеальными локонами, на глянцевых губах — самодовольная улыбка.
— Ну что, — промурчала она, цокая каблуками по каменному полу. — Проснулась. Как тебе первая ночь в новом люксе? Как Уэйлон с тобой обошёлся?
Я не ответила. Не собиралась дарить ей удовольствие.
Взгляд Райли скользнул к синякам на моих бёдрах. Она цокнула языком, разыгрывая сочувствие:
— Жёстко, да? Он не особенно нежный, когда возбуждается.
Я всё равно молчала. Села на кровати ровно, спину — прямо, запястья спокойно на коленях, хотя боль скручивала.
Она слегка наклонилась, разглядывая меня, будто любовалась работой Уэйлона:
— Тебе стоит польститься, знаешь ли. Он не всем уделяет столько внимания.
Я подняла глаза, встретила её взгляд льдом:
— «Всем» — это кому?
Ухмылка на мгновение сползла, потом вернулась, острее.
— Ты не первая, кого он приковал к своей кровати.
Я склонила голову.
— Что с ними стало?
Она сузила глаза, раздражённая:
— Мой босс — больной ублюдок. Пару он душил во время траха. Других просто убил. Мне не раз приходилось оттирать кровь. Некоторые умерли прямо там, где ты сидишь.
Я стиснула зубы. Отлично. Теперь нужно гадать, убьёт ли он меня каждый раз, когда начнёт душить во время секса.
— Ты не особенная, милая. Ты просто очередная игрушка со сроком годности. Когда ему надоест… — Она пожала плечами. — Что ж. Надеюсь, тебе по вкусу быть одноразовой.
Я подалась вперёд, цепи звякнули, голос я держала низким и ровным:
— Наслаждайся видом, пока можешь, Райли. Потому что когда я выберусь отсюда… — Я улыбнулась, едва-едва, так что она моргнула. — Я выпущу тебе кишки и запихну их тебе в ебучее горло.
Она дрогнула. На миг. Но я заметила, как дёрнулись пальцы у её бедра. Как приоткрылись, а потом сжались губы.
Потом она рассмеялась.
— О, смешная. Бредишь — но смешная. — Развернулась и пошла к двери. — На завтрак будут холодные спагетти. И я бы не тянула. У тебя впереди ещё один насыщенный день.
— Я не шучу, — прошептала я.
Она остановилась у двери, явно вздрогнув от интонации.
— Почему именно кишки?
Я оскалилась, вложив в улыбку всю ярость.
— Потому что, Райли, с чего это тебе хранить у себя то, чем ты не пользуешься?
Лицо её мгновенно скривилось.
— Сомневаюсь, что ты вообще когда-нибудь постоишь за себя. Ты сучка Уэйлона, ничуть не меньше, чем я.
Казалось, она хочет что-то ответить, но лишь тяжело выдохнула. Дверь хлопнула. Я уставилась в пустоту, сердце колотилось, челюсть сведена. Пусть эти ублюдки меня недооценивают. Когда всё перевернётся, я сделаю так, чтобы они пожалели о каждом синяке, каждой обидной фразе, о каждом мгновении, когда думали, что я беспомощна.
Они ещё узнают. По одному.
А когда Рэйф придёт за мной, тут будет лежать куча трупов.
Звук ключа в замке сжал мне живот в кулак, но я не дёрнулась. Я сидела на краю кровати, запястья — сырые, сбитые от наручников. Я не притронулась к холодным спагетти, что оставила эта сука.
Он стоял в дверях как король в замке — высокий, широкий в плечах, в безупречном тёмном костюме, будто сшитом под его насилие. Волосы стянуты назад в хвост, ни одной выбившейся пряди; выражение — психопатически отстранённое.
Уэйлон подошёл, остановился передо мной.
Я встретила его взгляд, не отводя глаз.
— Встань, — сказал он.
Я не двинулась.
— Немедленно, — рука метнулась к моему горлу, сжала.
Я резко вдохнула, изо всех сил стараясь держать лицо ровным. Я не хотела, чтобы он увидел страх, даже если он вибрировал во мне, как ток. Правда была в том, что… мне было немного страшно. Больше всего — не увидеть больше Рэйфа. Или Лауру.
Цепи звякали на каждом шаге, который они меня заставляли сделать. Двое охранников отцепили наручники от ножки кровати, но оставили затянутыми на запястьях. Я закрыла глаза, когда они пристегнули к горлу кожаный ошейник и прицепили к нему, блядь, поводок. Кожа резала кожу, когда они тащили меня по длинному узкому коридору; пол — отполированный паркет — был слишком уж элегантен для того, что творилось здесь. Поместье. Позолоченная клетка. И Уэйлон — чудовище за её бархатными занавесами.
Я держала глаза открытыми, запоминала каждый поворот, каждую дверь, каждое лицо. Меня привели в большую гостиную с высокими окнами, где лился солнечный
