Личное дело каждого. Если только это не Василевский.
— Нет, нет. Ваш муж мне не любовник. Сделать то, что вы видели мне велел сделать мой любовник. — она сделала ударение на слове “мой”.
— Ну, и как зовут ту мразь?
— Я не могу сказать. Да вам и не надо, вы его не знаете. Просто мне надо было во время совещания забежать в кабинет Василевского, нарисовать помадой на зеркале сердечко. А потом ровно в восемь, дождавшись, когда щёлкнет ваш лифт, быстро забраться на стол. Вот. Всё получилось.
Ну да, всё действительно у них получилось. Только кто это ей велел это сделать и зачем? Я хотела объяснить “студентке”, в какой рулет её сейчас скатаю, как ей вдруг позвонили.
Она схватила телефон, я слышала мужской тембр. И тут меня пробила новая идея проследить за этой гадюкой. По её перепуганной роже и трясущимся рукам, а также по низкому голосу в телефоне я поняла, что у меня есть шанс до конца вывести эту мразоту на чистую воду. Эта ведьма попыталась вывернуться ко мне спиной, косо посматривая на меня из-за плеча, прошептала в телефон:
— Хорошо, я сейчас приеду. Я не могу говорить.
Она положила трубку, затравленно уставилась на меня.
Если она не врёт, и кто то ей велел взобраться на стол, то кто? Но меня сейчас занимала другая мысль. Проследить за гнидой куда она резво засобиралась. Может, она всё наврала и сейчас едет к моему Ивану?
Девка продолжала сидеть, вся подобравшись от ужаса, смотрела на меня затравленными глазами.
— Торопишься?
— Да-а-а — она проблеяла не своим голосом.
— Говори, как зовут того козла, что велел растопыриться перед моим мужем.
У неё тряслись губы, она наклонилась, подняла разбитый ноутбук, трясущимися руками заталкивала его в чехол. Проблеяла:
— Виктор.
— Виктор? Кто это? Фамилия у Виктора есть?
— Иванишин.
Она прижала сумку к груди, я подвинулась, выпуская её.
Теперь была моя очередь хлопать глазами.
Пазлы в голове медленно, но верно складывались в абсолютно точную картину.
Глазами я следила за быстро удаляющейся гадюкой. Ну, держитесь, сволочи. Всё только начинается.
Худоберчивая гадина впрыгнула в свой затрапезный Матис, я, конечно, бегом влетела за руль своей машины. Это же она к нему едет, к Иванишину? Какой сегодня интересный у них будет день. Насыщенный. Может быть, последний в их жизни.
Вырулила во вторую полосу, догоняла эту ведьму. К моему удивлению, белобрысая уехала недалеко. Я притормозила у обочины, наблюдая, как синий матис развернулся встала с той, с противоположной стороны дороги. Там уже стояла бордово-малиновая бэха Иванишина. Моя “студенточка” резвой козой пересела в машину к Иванишину.
Я до судорог в пальцах сжимала руль, отлично понимала: мне в руки себя уже не взять. Медленно, закипающим вулканом во мне росла месть. Я буквально слепла от ненависти к тем двоим, особенно к мужичку, что два раза поводил меня за нос. В стройную линию выстроилась догадка: Иванишин точно знал, что в субботу Иван заберёт Машу в кафе, знал, что Иван был в командировке, когда припёрся с цветами и подлил масла в огонь. Не пора ли нам с моим ухажёром поговорить по душам. Мне нужен был ответ на вопрос: “Зачем?!”
Движение машин на дороге позволяло выждать паузу, найти окно и рвануть. Надо было пересечь двойную сплошную, никого не зацепить на встречной и припечатать моих обидчиков. Может, меня потом лишат прав, может, посадят за хулиганство, но я накажу этих гадов! Всё хорошенько продумала, рассчитала, голова мгновенно стала холодной. Руки перестали трястись.
Сдала назад, мне нужен был разбег, чтоб влететь по диагонали точно в бочину бордовой машине.
Чуть-чуть сдала задом к нужной мне точке, выбрала момент и выжала газ. Моя машина присела, как перед прыжком, с рёвом, прижавшись хищным зверем полетела туда, к бордовой машине на противоположном краю тротуара. Визг чужих тормозов, клаксоны, шум.
Они оба сидели в его машине, на шум обернулись. Я видела лицо мужчины. Куда делся прежний красавчик. У Дон Жуана была совсем другая, почему-то синяя физиономия с побелевшими глазами и открытым от ужаса ртом… Иванишин испугался насмерть, столкнувшись со мной глазами. Самое главное, что я на скорости сама не успела толком рассмотреть, показалось что лицо у него сплошной синяк.
На тормоза успела нажать, моя машина буквально встала на дыбы, её развернуло юзом, я, правильно рассчитав траекторию, мордой впечаталась в бок бэхи и откатившись, зацепила матис. Ес!
Теперь у меня была отличная взлётная полоса. Эти двое, успев выскочить из салона орали, махали руками. Я видела их перекошенные рожи. Ну что, ведьмаки! Получите за мои слёзы. Иванишин неловко дёргал пустым рукавом пиджака, одежда на нём была наброшена как бурка на Чапаеве. Он разгадал мой надвигающийся манёвр, выскочил впереди своей машины, махал одной рукой.
Теперь, парниша, будешь креститься в кошмарных снах, когда я тебе приснюсь!
Я снова сдала назад и теперь прямой наводкой с силой впечаталась в морду его бэхи.
Я слышала, как резанной свиньёй орала белобрысая, бегая вокруг смятой морды машины. Иванишин, побагровев, рванул ко мне теряя пиджак. Он был в гипсе! Ну дак, его рука была в гипсе и висела на подтяжках на груди. Ха-ха, где же его ночью носило. Наверное, не одна я его вчера по морде букетом отхлестала. Нашёлся ещё кто-то.
Виктор открыл рывком мою дверь. Честно сказать, я струсила. Одно дело перепалки, когда вы сражаетесь на словах. Сейчас передо мной стоял свирепый мужик с разбитым лицом и злющими, просто невменяемыми глазами.
Здоровенная козлина умудрился добраться до моей шеи. Я не успела выбраться из-за руля. Он дежал меня своей волосатой рукой за горло, вдавливал в сиденье и шипел в самые губы. От его страшных глаз, заплывших кровавой пеленой и губ, оголяющих щёлкающие зубы, брызгающих в меня слюной, я еле разбирала его слова:
— Я всегда хотел себе кусок счастья, как у Ваньки. Чтоб дом полная чаша, чтоб место директора под моим, а не его задом, а то что же это такое?! А? Вкалываю так же, кручусь ужом, а вечно второй за ним в хвосте плетусь! А я должен быть первым. Вот я и нашёл его самое дырявое в броне место: тебя, дура! Ты что с машиной сделала!.
Мы боролись. Я бодалась, билась разъярённой кошкой в его руках, просто в клочья полосовала его холёную рожу, чудесным образом разбитую до меня. Как горько было понимать, что
