классах. Мать чинила сети и продавала улов на рынке. Все шло к тому, что Малыш повторит судьбу и отца, и своих братьев, но он, будучи еще совсем маленьким мальчиком, уверенно заявлял, что никогда не станет рыбаком.
Его мать звали У Си. Я ее очень любил. Каждый раз, когда мы с матерью приходили к ним в гости, она щедро выставляла на стол морские деликатесы. У Си смеялась так, словно не знала в жизни ничего, кроме радости и удовольствий. Она всегда угощала меня всякими вкусностями, а перед праздниками приносила нам свежую рыбу и креветок. Его отец и братья весело окликали меня, когда я проходил мимо их дома, и даже их большая черная собака при виде меня дружески махала хвостом.
Но Малыш всегда держался особняком, а когда мы бывали у них в гостях, обычно забивался в угол и не участвовал в общем разговоре. Так сложилось, что наши семьи были близки, но Малыш, похоже, не хотел иметь с нами ничего общего. Он был нелюдимым, тихим парнем. В его молчании мне чудилась философская отрешенность, словно его мысли витали где-то очень далеко. Он заговорил со мной один-единственный раз, когда моя мать с гордостью объявила У Си, что я снова стал первым учеником в классе. Малыш поманил меня пальцем и сказал: «Молодец, Черныш. Будешь и дальше хорошо учиться, сможешь уехать из этого жалкого городишки».
Мне и в голову не приходило, что я живу в «жалком городишке», да и уезжать я никуда не собирался, но все равно меня восхитила смелость его мысли. Тогда мне казалось, раз человек так пренебрежительно отзывается о родном месте, значит, он не сомневается в своем великом будущем. Впрочем, сам Малыш учился довольно плохо, но его самодовольное молчание я воспринимал как знак гордого одиночества.
Соседи считали его чудаком.
Второй Малыш ворвался в мою жизнь прямо на роскошном седане, расположившись на заднем сиденье. Прекрасно помню, как вечером в наш захолустный переулок въехала машина – такие автомобили мы видели только по телевизору. Переулок для нее был слишком тесен, и водитель, пытаясь развернуться, лишь окутывал восхищенных зрителей клубами пыли.
Я тоже стоял в толпе зевак. Тогда все школьники носили матросские костюмы и белые кроссовки, которые я терпеть не мог надевать. Но наш учитель предупредил, что у нас есть лишь два варианта: ходить в кроссовках или босиком. По этой причине я клал кроссовки в сумку и обходился без обуви в любую погоду, будь то проливной дождь или жаркий день. Вскоре подошвы настолько загрубели, что я мог спокойно ходить даже по битому стеклу. Одноклассники прозвали меня Босоногим Мастером в честь даосского святого, который всегда ходил босым.
Из машины вышел мальчик, и мы все с любопытством стали его разглядывать. На нем были блестящие кожаные туфли, подтяжки, выглаженные брючки и белоснежная рубашка, которая могла соперничать с белизной его кожи. Он выглядел как модный молодой телеведущий.
Сразу было ясно, что он сын богатых родителей. От него исходило слишком мощное сияние – рядом с ним все казалось серым и унылым.
Как выяснилось, мальчик был племянником тетушки Юэ, жившей на нашей улице. Ее старший брат вместе с женой уехал работать в Гонконг. Они, так же как их старший сын, уже прошли все иммиграционные процедуры, а вот младшему предстояло подождать пару лет. Именно поэтому его на время отправили к тете.
Гонконгский Малыш – так называли мальчика соседи. Прозвище было самым подходящим, а «гонконгский» звучало почти как фамилия.
Гонконгский Малыш произвел на нас, деревенских детей, глубочайшее впечатление. Наверное, индейцы с таким же благоговением взирали на европейцев, когда увидели их впервые.
С тех пор дом приютившей его семьи был вечно окружен неугомонными маленькими наблюдателями, которых интересовало все, что он делает. От их внимания ничего не ускользало. Было даже известно, как он поднимает бровь, чтобы подчеркнуть в разговоре важность мысли. Восхищала его делано небрежная стрижка, как у популярного гонконгского певца Аарона Квока. Дети выведали, что он любит свистеть и моется несколько раз в день. И очень быстро эти маленькие соглядатаи начали дергать бровями, свистеть и взбивать волосы, как гонконгский модник. Дошло до того, что они даже пытались подсмотреть, как Малыш принимает душ, чтобы в точности знать, как это делается в Гонконге.
Родственники второго Малыша были довольно зажиточными людьми. В то время только они во всей округе жили в двухэтажном доме. После стирки майки и трусы второго, гонконгского, Малыша вывешивали сушить на крыше, и они гордо развевались на ветру, как знамя цивилизации. Их ослепительная белизна знаменовала собой облагораживающую и возвышающую силу культуры. Для нас, детей на пороге отрочества, было в них еще кое-что, заставлявшее бушевать наши гормоны. На третий день после приезда Малыша один мальчишка вскарабкался на электрический столб, чтобы своими глазами увидеть то, что прикрывало это белоснежное белье. По неосторожности он упал – к счастью, на мягкую землю, а не на бездушный асфальт, которым теперь залито все вокруг. После падения у него остался шрам, но вообще он отделался легким испугом.
Никто не хотел, чтобы об этой истории стали ходить двусмысленные слухи, и поэтому взрослые сделали вид, что ничего особенного не произошло. Они притворились, будто ничего не заметили или не поняли, чтобы ничто не нарушало идиллическую атмосферу маленького городка.
Я сразу решил, что гонконгский Малыш мне не нравится, еще до того, как мы познакомились. В нашей компании, носившейся в шлепанцах и босиком по всей деревне, я считался лучшим учеником. Конечно, мне было интересно узнать Малыша поближе, но я боялся, что он оттянет внимание на себя, и поэтому ощущал к нему легкую враждебность.
По этой причине я и притворялся, что мне плевать на Малыша и его обожателей, пока в один прекрасный день тетушка Юэ не пригласила меня поиграть со своим племянником. «Ты хороший мальчик, так что, прошу, приглядывай за ним, чтобы он не связался с этими беспризорниками», – сказала она мне.
Само собой, я был в восторге.
При первой встрече я был очень зажат. У меня взмокли ладони, и ни с того ни с сего я стал заикаться. Впрочем, Малыш выглядел совершенно спокойным. Он был одет в белоснежную рубашку, и от него приятно пахло туалетной водой.
– Привет, меня зовут Малыш, – с улыбкой сказал он, сверкнув идеально ровными зубами. – Мне сказали, ты лучший ученик в классе?
Я кивнул.
– Кажется, ты на два года старше меня?
Я кивнул.
– Тогда я буду называть тебя не Чернышом, а Старшим Братцем, как и полагается, – благовоспитанно заметил Малыш.
Встреча продлилась недолго. Бойцы уличной босоногой армии нетерпеливо поджидали
