лице тут же появилось надменное выражение, которое, очевидно, много раз отрабатывалось перед зеркалом. Отрепетированным киношным жестом он положил мне руку на плечо и повел в свою комнату. Там он сел на кровать, достал бумажку и нацарапал на ней свой новый адрес.
– Я только тебе его даю, – заявил он, многозначительно подняв бровь. – Черкни мне, если будет время.
Я растерялся и не придумал ничего лучше, как сказать:
– Если посылать авиапочтой, это будет дорого стоить.
Он рассмеялся.
– Ну что ты все о деньгах да о деньгах! Мы же друзья. Вот приедешь ко мне в Гонконг, и я все тебе верну.
После этого я протянул ему свой подарок – любимый учебник по физике. По моим меркам он стоил немало – целых пятьдесят юаней. Мне пришлось копить на него полгода.
– Тетушка Юэ показывала мне твою тетрадь по физике. Очень много ошибок. Попробуй порешать задачки из этого учебника.
– Дурацкий подарок, – бросил Малыш в свойственной ему пренебрежительной манере.
Он уехал в субботу. Меня тогда не было дома – я участвовал в школьных соревнованиях. Мне передали, что он приходил к нам, стучал в дверь и звал меня.
Он покинул наш город с той же помпой, с какой впервые здесь появился: на заднем сиденье новой дорогой машины. Взрослые и дети окружили ее, без стеснения тыча пальцем, словно его похищали инопланетяне.
Когда я вернулся домой, ребята толпой возбужденно обступили меня, чтобы сообщить, что второй Малыш приходил меня искать. Мне стало грустно. Вечером я украдкой прокрался к дому тетушки Юэ. В окне комнаты, где жил Малыш, было совершенно темно.
Вдруг я услышал, что в переулке кто-то плачет. Конечно, это был первый Малыш, сын рыбака. Оказывается, он тоже не смог проводить своего друга.
Гонконгский Малыш был похож на пришельца с другой планеты, который по какой-то ошибке оказался в нашей деревне, а потом поднялся на борт летающей тарелки, чтобы вернуться в родную галактику. Он как будто попал к нам из другой эпохи. Наша дружба теперь казалась мне фантастическим сном. И вновь я стал Босоногим Мастером, а жители нашего городка быстро забыли о том, что рядом с ними жил какой-то гонконгский Малыш. Шумная и бурная местная жизнь текла своим чередом.
Похоже, что о Малыше из Гонконга помнил только мой сосед, первый Малыш.
Теперь некому было заплатить за него в парикмахерской, чтобы его подстригли «по-гонконгски», поэтому он сам кромсал волосы ножницами, пытаясь изобразить нечто подобное. Некому было наблюдать, как он выделывается, издеваясь над мигрантами, но он все равно каждый вечер направлялся в промышленную зону. Он несколько раз звал с собой других ребят, но никому это было не интересно.
Малыш бросил школу, а значит, ему ничего не оставалось, как стать рыбаком. Сопротивлялся он отчаянно. Однажды дошло до того, что он подрался с отцом и убежал из дома. Прошел месяц, изголодавшийся и отощавший, он вернулся к родителям. В конце концов Малыш согласился рыбачить, но с одним условием: если ему купят мотоцикл. Родители полдня спорили об этой покупке и наконец согласились – в надежде, что блудный сын угомонится и вернется на путь истинный.
Рыбаки начинают работать рано, в пять или шесть утра, чтобы успеть к утреннему приливу. На рассвете я часто слышал нарастающий рокот мотора. Малыш на предельной скорости пролетал по нашей улице на мотоцикле, посадив сзади отца. Вскоре шум затихал вдали, а два его старших брата, пыхтя и утирая пот со лба, изо всех сил вращали педали велосипедов, не поспевая за ними.
Возвращались рыбаки в три-четыре часа дня. От солнца и морского ветра кожа Малыша становилась все темнее. Он относил домой большую корзину с рыбой и креветками и снова куда-то уносился на мотоцикле, до предела вдавливая акселератор. Никто не знал, куда он ездит, но многие видели его на приморском шоссе, где он разгонялся до ста километров и больше и что-то радостно орал во все горло.
Он отрастил длинные волосы. Как-то раз, когда он проезжал на мотоцикле мимо нашего дома, мне в голову пришла мысль: а может быть, он хочет стать настоящим гонконгцем, как тот, другой Малыш?
Неожиданно я получил письмо от Малыша из Гонконга. Это случилось спустя три года после его отъезда. Я тогда уже готовился к поступлению в университет.
На конверте он криво накарябал мое имя и адрес средней школы, в которую мы оба ходили раньше. К счастью, добрая женщина, которая сортировала корреспонденцию, не пожалела времени и усилий, чтобы найти меня среди пяти тысяч бывших учеников. Вполне возможно, на нее произвел впечатление гонконгский штемпель на конверте.
Почерк у него был ужасный, какой-то расхлябанный. Я заметил, что теперь Малыш использует не упрощенные, а традиционные иероглифы, как принято в Гонконге:
Дорогой Черныш!
Давно мы с тобой не виделись.
У меня все хорошо. Гонконг – очень красивый город. Здесь много небоскребов. Если у тебя будет свободное время, приезжай, повеселимся.
Правда, я плохо говорю на кантонском диалекте и друзей здесь у меня почти нет. Пожалуйста, напиши мне, а то мне даже не с кем поболтать.
Мы переехали в другую квартиру, так что отправляй письмо на новый адрес.
Я догадался, что ему плохо в Гонконге. Я представил, как новые одноклассники Малыша – все сплошь со сверкающими зубами и в свежайших белых рубашках – свысока смотрят на новенького из приморской деревушки. Можно только догадываться, как за глаза они насмехаются над ним и обзывают его.
У меня защемило сердце.
Я взял письмо и пошел в соседний дом, к первому Малышу. Он сидел в своей комнате и тренькал на гитаре. В то время главные герои популярных гонконгских сериалов – мы их смотрели по телевизору – часто играли на гитаре, и в жизни почему-то у многих обнаруживалась тяга к этому инструменту.
Я достал письмо из Гонконга и показал ему.
Первый Малыш изумленно посмотрел на меня и даже не взял протянутого письма.
– Он тебе написал?
Я понял, что ему второй Малыш письма не прислал.
Он выхватил у меня письмо и швырнул его в печку. Оно мгновенно загорелось. Обратный адрес я, конечно, не запомнил.
Я понял, что поступил глупо и неосмотрительно.
Я разом испортил отношения с ними обоими. Тот Малыш, не зная, что конверт с обратным адресом сгорел в печке, будет обижаться, что я ему не ответил, а этот Малыш никогда не простит мне, что я показал ему письмо. Он до конца останется уверен в том, что сделал я это нарочно, чтобы уязвить его.
По мере
