решают предоставить энерге-тические субсидии социально незащищенным – вместо того чтобы снова (хотя бы временно) подключить к сетям атомные электростанции или – в рамках одновременно назначенных мирных переговоров – ввести в эксплуатацию «Северный поток-2». Там, где ради высокоидеологизированных представ-лений не выполняются политические принципы – например о предотвращении вреда немецкому народу, – величайшие иррациональности приходится выдавать за социальные бла-годеяния.27 Рыночный экономический фундамент общества приносится в жертву на алтарь военного наваждения, пока бенефициары войны срывают банк на бирже. От европейских правительств – Макрона без парламент-ского большинства, Италии под угрозой протофашизма, безрассудного немецкого «светофора» – веет духом Брюнинга*.
*
Генрих Брюнинг – германский политический деятель времен Вей-марской республики.
Любой, кто сегодня посмотрит на Европу открытыми глазами, может только испугаться и встревожиться из-за очевидных признаков общественного разложения. Любой может почувствовать общественное, социальное и экономическое беспокойство, агрессию одних, уход в частную жизнь других, общее онемение, неспособность говорить о том, что чувствует каждый. Насколько мы уверены в том, что Европа останется мирной? Что на месте «этих» русских завтра не окажутся «эти» поляки или «эти» французы? Национализм и популизм уже много лет бурлят по всей Европе, на востоке к ним добавляется протофашизм, на западе – регионализм, сепаратизм, поляризованные общества, «желтые жилеты» во Франции и социальные волнения – повсюду. Сейчас всё больше говорят о гражданской войне; и то, что осенью в Европе назревают политические потрясения, представляется несомненным. И насколько толстой или тонкой тогда окажется лакировка европейской цивильности?
Прежде всего: культура дискуссии, это, пожалуй, величайшее достижение европейской цивильности, полностью утрачена. Сократовское «так ли это?», непрерывное критическое вопрошание так же ушло в прошлое, как и постулированная Гансом-Георгом Гадамером предпосылка для любой дискуссии, а именно принятие в качестве отправной точки того, что другой (der andere) – в данном случае Россия – может быть в принципе прав или, по крайней мере, иметь обоснованные интересы.
Когда не хватает аргументов, у нас уже давно доминируют исключение, язык ненависти ( Hate Speech), стигматизация и переход на личности, ad personam. Европа, за последнее время ставшая крайне идеологизированной, ударившись в морали-заторство, «культуру возмущения», а теперь еще и в патриотизм, спустила все принципы Просвещения, такие как разум, рациональность и сдержанность. Как мы еще можем подобаю-ще обсуждать то, что хотим совместно сделать на европейском континенте? Дозволительно ли вообще еще понимать Россию, предлагать примирение, мечтать о Европе?
Обсудим, наконец, главное
Как можно было бы создать такую ситуацию, при которой Европа восстановила бы связь с Россией – вместо того чтобы бездумно следовать указаниям пропагандистской машины?
Как создать новую готовность заново познакомиться с Россией – за рамками матрицы ведущих медиа? Что мы действительно знаем о России, ее целях, ее интересах и надеждах, ее (властно)политических амбициях, по ту сторону описанной здесь информационной войны? Окажемся ли мы вообще еще готовы понять, что Россия могла бы предложить Европе? Разобраться в том, может ли Европа совместно с Россией выстроить на континенте федеративно-государственную структуру, которая действительно обеспечит Европе единство, мир и процветание? Пока ясно одно: за последние тридцать лет, то есть за период господства Америки в Европе, не наступи-ло ни европейского единства, ни конфедеративного партнерства и безопасности вместе с Россией, а Европа скатывается к существованию в качестве обрубка. Эта политика завела Европу в dead end – безвыходное положение. Так почему бы не посмотреть в другом направлении? Попробуем же, не цепляясь за перила, помыслить, чего мы сами желаем для Европы: Европа хочет мира. Европа не хочет быть обрубком. Европа не хочет попасть в клещи «Киме-рики». Европа хочет политического единства и суверенности.
На евразийском континенте Европа хочет мирно сожитель-ствовать с древнейшими культурами мира – Индией, Перси-ей, Китаем – и создавать кооперативный, континентальный, федеративный порядок. Европа не хочет быть отрезанной от важных сырьевых ресурсов евразийской материковой массы, хочет развиваться как устойчивая и, в равной степени, социальная экономическая структура.
Из этих пожеланий складывается вопрос: какая форма европейской государственности может защитить эту европейскую сущность? Искомой является такая форма государственности, которая оставит за европейскими регионами их культурное многообразие, защитит от неолиберальной глобализации и процессов глобальной концентрации и сохранит средний класс и европейскую социальную модель – эти две уникальные составляющие европейской экономической культуры. Жизнь в небольших, автономных, самоуправляющихся регионах с культурной самобытностью и социальным вырав-ниванием – вот чего желает большинство европейцев.28 За-главные слова для этого: субсидиарность и связанность.
Ключевые понятия: нация, государство, суверенитет
Тот, кто хочет содействовать такой Европе, должен рассмотреть ключевые понятия стандартных европейских дебатов, прежде всего – «национально-государственный суверенитет»; обсуждать европейский суверенитет и поместить его в среду европейских граждан. Кстати, как раз Эммануэль Макрон неоднократно использовал понятие «европейский суверенитет» в своих знаменитых речах о Европе (в Сорбонне, под стенами Акрополя или на церемонии вручения премии им. Кар-ла Великого в 2018 году), так и не получив адекватного ответа на них со стороны Германии.29
Итак, гипотетически представим себе, лишь на секунду, что сегодня, в 2022 году, Европа достигла обеих своих политических целей 1989-го, что сложились бы и политический союз Европы, и конфедерация с Россией. В рамках этого политического союза была бы преодолена распря между союзом государств и федеративным государством. Около 500 миллионов европейцев на основе равенства гражданских прав, то есть по принципу «один человек – один голос», основали бы Европейскую республику и – от Лиссабона до Риги – обладали бы одинаковыми социальными правами, например европейским страхованием от безработицы. Европейское бюджетное устройство гарантировало бы Европе социальную связность. Все европейские страны перешли бы на евро.
В ходу были бы европейские государственные облигации. Китай вложил бы половину своих валютных резервов в евро-бонды, а не в доллары США. Политическое представительство европейских граждан осуществлялось бы исключительно через Европейский парламент без национальных блокад в Совете ЕС. В значительной степени автономные регионы, как Эльзас, Тироль, Богемия, Рейнская область, бывшая Галиция или Каталония, организовывались бы в европейском Сенате как вторая палата, отстаивающая интересы небольших, автономных, децентрализованных и тем самым гибких структур под защитой европейской государственности. Никто ничего не утрачивал бы ни в идентичности, ни в происхождении или региональной культуре.30 Далее, ЕС – если бы он был Европейской республикой – имел бы правительство, а не только «комиссию», и, таким образом, единую политику по вопросам климата, беженцев, налогов или внешней политики. Короче говоря, Европа была бы дееспособным государством, способным защитить свой производственный бизнес средних размеров. Следует отметить: речь идет не о централизованном ЕС или, как это часто демонстративно называют, «упраздне-нии национальных
