и контроля над общественным мнением в ведение частных концернов, которые не так уж далеки от амбиций тоталитарного контроля, что открыто признается: «Ковид был важен тем, что убе-дил людей принять биометрический надзор», – анализирует, например, Ювал Харари.21 Ну а чем же важна война на Украине? В чем должна нас убедить она?
К этому добавляется делегитимация социального протеста и общественных волнений. Развертывание бундесвера во внутренних районах страны для противодействия беспорядкам находится в латентном режиме. Олафа Шольца уже спрашивают, будут ли солдаты стрелять в граждан, тогда как президент Байден в начале сентября 2022 года в одной, по мнению некоторых, спорной речи проговорился, что все критики правительства – это враги государства.22 Эти слова уже можно было бы счесть за заявление о банкротстве демократии западного образца, но никаких возмущений этим так и не последовало. В Европе тоже давно практикуется систематическое очернение критиков, объявляемых «врагами государства», а помимо этого, действуют так называемые про-граммы содействия демократии, которые де-факто надзирают за плюрализмом мнений и допускают как «демократическое» только то, что соответствует позиции правительства. В книге The Code of Capital 23 Катарина Пистор подробно описала, что меритократические элиты уже давно овладели демократическим законодательством: законом сегодня становится то, чего хочет капитал, а не то, чего хотят граждане. Прежде всего это верно применительно к законам военного времени. Причем всё это свершается на мягких лапах симулированной демократии и под гладкими, как угорь, обложками медиа, добровольно унифицирующихся под напором конформизма, да еще в сопровождении право-позитивистских пируэтов, – всё это просто лишает дара речи. Если коротко: демократия уже давно структурно выпотрошена со всех концов, но так, что это не бросается в глаза.
Ведь эпигенетика показывает24, что все факты, цифры и данные мира ничего не могут поделать c процессами конди-ционирования и системами веры. Практически ничего нельзя противопоставить западной системе веры в то, что мы-де суть лучшие демократии и, следовательно, «хорошие парни» – это всегда мы. «Иногда люди не хотят слышать истину, потому что это разрушит их иллюзию», – сказал Фридрих Ниц-ше. Но что произошло бы, если Европа отступила бы от этого верования? Если бы Европа поняла, что сейчас дело как раз не в свободе или Украине, как и не в наших ценностях? Но как раз в их предательстве? И что партнерство с Россией, а не отделение от нее, возможно, здесь и является решением? Как же перевернуть европейское мышление, словно омлет на сковороде?
О распаде
Европа распадается, и прежде всего – ее культуры и структуры мышления. Антиковидные меры уже привели к организванному разрушению субъекта – этой сущности европейской философии, – к отказу от привычек. В жертву политике пер-манентного чрезвычайного положения было принесено всё, что еще вчера было для нас правильным и любимым. На ду-ховном уровне – это amor fati* и любая форма судьбоносно-го (Schicksalhaftigkeit), а также человеческая жизненная сила, живость. Под давлением неистовой биополитической повестки произошло отступление от клятвы Гиппократа и принципа primum non nocere** как вековых медицинских правил; а сверх того – от демократии и правового порядка, человеческого до-стоинства и Нюрнбергского кодекса [1947]. А теперь, в войне на Украине – еще и от экономического здравого смысла. «Всё более усугубляющееся апокалиптическое описание внешнего мира производит замыкание субъекта в сконструированной реальности, в такой реальности, которая позволяет в условиях каждый раз новых чрезвычайных ситуаций выстраивать для общества героический, боевитый рассказ»25, – а вокруг него происходит моральное замыкание: вакцинироваться из солидарности, мерзнуть за Украину . Кто не участвует, тот «правый». Весь ландшафт дискурса движется к такой точке, в которой многие скорее предпочтут быть нерациональными, чем обвиненными в правых взглядах. Ведь людей политически кондиционируют так, чтобы ни в коем случае не быть «справа». Так что вопрос в том, откажемся ли мы от здравого смысла, или пересмотрим саму категорию « правое».
* amor fati ( лат.): любовь к судьбе.
** primum non nocere ( лат.): прежде всего – не навреди.
Кроме того, в настоящее время проводится политика, результатом которой становится систематическое разрушение среднего класса. Еще антиковидные меры привели к краху (непромышленных) средних компаний – агентств по организации мероприятий, предприятий в области культуры или небольших промыслов. Центры городов обезлюдели. Политика « ограниченного ущерба» (restricted damage) лишает Европу тех хозяйственных и социальных структур, которые поддерживали парламентские демократии прошлого. Средний класс как основа хозяйствования повсюду в Европе обеспечивал региональное разнообразие, социальную связность и общественную сплоченность. Он является опорой европейской концепции субсидиарности. Никакая повестка цифровизации не может это заменить. Угроза существованию фермерства, наблюдающаяся сегодня в Нидерландах в связи с новыми законами об удобрениях, ставящими на грань банкротства, по текущим оценкам, около 30% фермеров, фактически экспроприируемых «экологическим законодательством», является еще одним аспектом разрушения тех социально-экономических структур, на которых зиждется культурное и духовно-историческое наследие Европы во всех его оттенках, благодаря которым как раз и складывались структуры европейских общественных порядков. Таким образом, война на Украине и вокруг нее лишь при поверхностном рассмотре-нии является « горячей войной», ради которой украинская территория трагическим образом становится местом преступных злоупотреблений. Стратегия «ограниченного ущерба» – это обновленная форма содействия движениям концентрации и формированию зависимостей от США и это, как ранее при ковиде, война, ведущаяся общественной плутократией против собственного народа: «Это война между капиталом и трудом, и мы ее выиграем», – как несколько лет назад высказался Уоррен Баффет.
Там, где политика больше не руководствуется разумом, принуждение (если то необходимо – с применением силы) неизбежно становится общественным модусом. Полным ходом идет сублимированная милитаризация общества: рекламный ролик бундесвера изображает девушку-солдата с автоматом перед кафе, и звучит голос за кадром: «Ради надежной информации в Германии».26 Раньше так представляли воевавших против FARC боевиков в Боготе. Граждане уже давно потянулись «на выход». Тот, у кого есть деньги, выводит их в безопасные места, за пределы Европы, разумеется. Другие обустраивают сельские дома с камином, картофельными посадками и колодцем: никто не хочет «мерзнуть за Киев» в городах – не больше, чем некогда, в 1940-м, mourir pour Danzig, «умирать за Данциг».
Никто больше не чувствует себя ответственным за пред-сказанную «жаркую осень»: балом правит зелено-воукистское ( grün-woke) вытеснение. Тем временем «Зеленые», особенно они, на несколько световых лет отдалились от того, что когда-то составляло их партию. Где, собственно, то «европейское движение за мир», организовать которое именно они прежде всего и собирались? Вместо того чтобы политически перестроиться и поправить абсурдные решения, «светофорная» коалиция раз за разом спотыкается об очередную безрассудную и бесперспективную меру: распространяют инструкции по пользованию душем,
