в самые темные часы, спалось особенно сладко. Тогда лагерь действительно замирал, наполнялся тишиной и благостным покоем, которые не хотелось нарушать даже запланированными обходами.
Если кто и бодрствовал в такое время, то исключительно вынужденно, не в силах противостоять срочному зову природы. И на этот раз в числе таких невезучих оказался Эдуард Суслов.
Он стойко терпел до последнего, пытался снова заснуть, но у него никак не получалось. Выпитая перед самым отбоем вода упрямо просилась наружу. И хотя выкрашенное в голубой цвет бетонное строение нужного назначения находилось не настолько и далеко – достаточно обогнуть корпуса старших отрядов и небольшую полосу зеленых насаждений, – тащиться по темноте, особенно в одиночестве, совершенно не хотелось. А если уж откровенно, было немного боязно.
В страшилки, которые весь прошедший день ребята пересказывали друг другу, Эдуард как разумный человек, естественно, не верил. Почти. Но начисто их игнорировать не мог. Уже как человек творческий, с очень богатым воображением.
– Петька! Петька! – Эдуард толкнул спящего на соседней кровати Горшечникова. – Не хочешь в тубзик?
Но тот даже не проснулся: прямо во сне недовольно пробормотал что-то, развернулся на другой бок и натянул одеяло на голову.
Наверняка и остальные поступят так же, если безмятежно дрыхнут без задних ног. И не обращаться же к вожатым – стыдно. Тем более у них на отряде, как назло, две девушки. А использовать для такой цели ближайшие кусты, как иногда делали другие пацаны, Эдуард считал ниже своего достоинства.
Тогда он набрал в легкие побольше воздуха и медленно выдохнул. Но на мочевой пузырь это благоприятно не подействовало. Скорее наоборот, стало только хуже: терпеть совсем невозможно.
Суслов сел, спустил с кровати ноги, вытянув шею, выглянул в окно. Ничего особенного за стеклом он не увидел, помимо стоявшего напротив корпуса первого отряда и мирно белеющих в темноте березовых стволов, однако решимости не прибавилось. Но – никуда не деться, бежать все равно надо. А бегал Эдуард вполне так ничего.
Он даже одеваться не стал, остался в трусах и майке, понадеявшись, что ночная прохлада взбодрит и добавит скорости. Выбрался из палаты на малую веранду, отыскал в общей шеренге собственную обувь, оказавшись на улице, сразу рванул в сторону туалета, а пока бежал, отвлекал себя разными бытовыми мыслями.
Непродуманно, конечно, неудобно, что приходилось вот так бегать. То ли дело дома или в приличных больших лагерях с кирпичными корпусами. Малькам из самых младших отрядов на ночь хотя бы ставили ведро на веранде.
Правда, тоже не самый привлекательный вариант. Вдруг еще кого принесет, пока делаешь свое дело. И ничего, если из пацанов. А вдруг из девчонок?
Эдуарду даже жарко стало от такой мысли, хотя на улице было и правда довольно свежо. Легкий холодок щекотал кожу, прогонял по ней мурашки, а громкое пиликанье кузнечиков действовало на нервы, воспринималось не песней, а раздражающим царапаньем по стеклу.
Когда наконец до вожделенного голубого домика осталось буквально несколько шагов, Эдуард встал как вкопанный, ошеломленный внезапным открытием: свет ближайшего фонаря более-менее озарял вход в девчачью половину, а вход для мальчишек тонул в густой чернильной темноте. Еще и лампочка внутри – это Суслов знал точно – горела еле-еле.
Стоило об этом задуматься, и опять стало не по себе. Эдуард поежился, нерешительно переступил с ноги на ногу и подумал: «Может, сходить к девчонкам? Сейчас-то там все равно никого».
Суслов оглянулся по сторонам, прислушался. Наверняка он бы услышал, если бы сюда шел кто-то еще. Но, кроме надоедливого стрекотания кузнечиков, больше не доносилось ни звука, и значит, можно было рискнуть. К тому же задерживаться внутри надолго он не собирался.
Отступив на шаг, чтобы снова оказаться на дорожке, Эдуард еще раз хорошенько осмотрелся, а убедившись, что других желающих посетить заведение действительно нет, торопливо метнулся к входу, помеченному большой буквой «Ж».
Уже через минуту он опять выскочил наружу, вполне довольный собой, и с облегчением потрусил назад к корпусу, на ходу зябко потирая плечи. Добежал до конца дорожки, повернул, огибая заросли кустов, и тут… чуть ли не нос к носу столкнулся с НЕЙ.
Никаких сомнений, это точно была она – черная вожатая. Все как рассказывали, но намного ужаснее. Потому что наяву, а не на словах.
Одета в какую-то темную хламиду, еще и с капюшоном. Только из-под ворота выглядывало что-то ярко-красное. Длинные распущенные волосы сползли на лицо. Но все равно оно, неестественно бледное, сияло в темноте, а в упор смотрящие глаза, будто болотные гнилушки, мерцали желто-зелеными огоньками.
И теперь уже не просто легкий озноб пробежал по спине, на Эдуарда будто дохнуло могильным холодом. Мышцы сковало, зубы лязгнули, выбивая дробь. Захотелось заорать, но крик застрял в горле, и вместо него получился какой-то мышиный писк.
Черная вожатая шевельнула губами, дернулась, скорее всего готовясь наброситься, и Эдуард машинально зажмурился. Как в глубоком детстве, когда свято верил, что если не видишь ничего, то и сам становишься невидимым.
Сердце молотом колотилось в груди, грозя проломить ребра. Горло сжало спазмом так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кровь в висках стучала набатом, заглушая остальные звуки. Секунды пролетали мимо шальными пулями и…
Ничего не происходило. Совсем ничего.
Мышцы внезапно расслабились, Эдуард покачнулся, взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, распахнул глаза и убедился: дорожка перед ним была абсолютно пуста. Ни единой живой души ни на ней, ни поблизости. Только в кустах вроде бы что-то шуршало и ветки с самого края подрагивали. Но, возможно, это от ветра?
Правда, выяснять определенно Эдуард не стал и вообще задерживаться хотя бы на мгновение. Резко стартанул с места, на одном рывке преодолел оставшееся до родного корпуса расстояние, взлетел на крыльцо, ввалился внутрь, захлопнул за спиной дверь. Непослушными пальцами торопливо задвинул штырек шпингалета, едва не прищемив собственную кожу, скинул с ног сандалии, ринулся в палату, а оказавшись возле кровати, сразу юркнул под одеяло и, совсем как Горшечников недавно, накрылся с головой.
Эдуарда трясло, страх и напряжение выходили из тела через крупную дрожь, которую никак не удавалось унять. Из-за нее Суслову даже казалось, что кровать под ним ходила ходуном, а громкий стук сердца эхом разносился по всему помещению. И все-таки постепенно он стал успокаиваться.
Царившие в палате звуки – сладкие посапывания, похрапывания, бормотание безмятежно спящих пацанов – действовали умиротворяющее. Легкая духота, которая раньше только раздражала, сейчас согревала и казалась уютной по-домашнему. Сознание начал заволакивать липкий дремотный туман, но, даже заснув, Эдуард время от времени встревоженно вздрагивал и тихонько вскрикивал, будто снова и
