в эстафете у них выиграли. И что Аленка на поэтическом конкурсе победила. Вот и цепляются, наговаривают, выдумывают всякую ерунду.
– Ну, Бобриха! – свирепо прорычал Горшечников.
– Так! Стоп! Закончили! – скомандовал Лариса, посмотрела по сторонам, произнесла громко и четко не терпящим возражения тоном: – А ну-ка, все быстро разошлись. А вы, – она обвела грозным взглядом драчунов, – шагом марш по корпусам! Или сейчас действительно к начальнику отправитесь. А если я еще хоть от кого-то услышу про черную вожатую, – она сузила глаза, уперла руки в бока, – вот честное слово, специально научусь и того болтуна прокляну.
Глава 24
Анька накрасила губы остатками помады, которую перед отъездом в лагерь выпросила у мамы, и, довольно причмокнув, в ожидании одобрения воззрилась на Оксанку. Подружка смотрела во все глаза, не слишком умело подведенные Анькиным же карандашом.
Вот по ней сразу было видно, что краситься толком не умела. А Семенова с пяти лет художественной гимнастикой занималась, на выступления всегда макияж делала. Поэтому спец в этом деле. Да и выглядела – чего уж скрывать? – взрослее.
– Отпад! – выдохнула Оксанка.
– Будет медленный, приглашу Валерочку, – когда вдвоем вышли из корпуса и направились в сторону клуба, озвучила заветную мечту Анька.
Оксанка закивала. Она искренне радовалась за подругу. Такое провернуть!
– Ты, Аньк, реально крутая! – искренне выдала в ответ на свои мысли. – И как тебе в голову все это пришло?
– Ты про что? – уточнила Семенова.
Хотя прекрасно поняла, но уж слишком приятно слушать, как тобой восхищаются, особенно в подробностях, отдельно упоминая каждую заслугу, а не беспредметно и коротко.
– Про черную вожатую. И про то, как от Зойки избавиться. И чтобы Валера тебя на руках до медпункта донес. Я б до такого точно не дотумкала.
– А это потому, что ты не влюбленная, – процитировала Анька, немного изменив известную фразу из «Девчат»[15], и добавила патетично и чуть назидательно: – За любовь нужно бороться. Разве я хуже этой Зойки? Подумаешь, младше. А так-то в сто раз лучше. И симпатичней, и умней, и не такая трусиха. – Семенова, не удержавшись, хохотнула. – Слышала, как она вопила? У меня даже уши заложило. А какое у нее лицо стало, когда она в окно выглянула! Ты б только видела.
– Да я видела, – возразила Оксанка. – Когда она на следующую ночь к нам в палату прибежала. Белая, как привидение, глаза по пять копеек, и платье наизнанку. «Какой ужас! Бедная Анечка! Черная вожатая!»
– Вроде бы взрослая, а поверила. Говорю же, она слегка ку-ку, – Анька покрутила пальцем у виска. – Но главное, из лагеря наконец-то сдриснула.
– Кхе-кхе, – внезапно раздалось у подружек за спиной.
Они вздрогнули, потом застыли, надеясь, что покашливания им послышались. Реальность успокоила безмятежной тишиной, и девчонки наконец-то обернулись, но лишь убедились: чуда не случилось. Позади, в паре шагов, стояли старший вожатый и – вишенкой на торте – начальник лагеря Виктор Викторович.
– Ну вот, на самом интересном месте, – досадливо качнув головой, посетовал Коля, вопросительно глянул на Аньку: – А дальше?
В глазах его мелькали смешинки, но Семенова сильно сомневалась, что все так и закончится шутками, даже если начальство успело уловить только их последние фразы. И подтверждение не заставило себя долго ждать.
– Вот что, голубушки, – произнес Виктор Викторович, – а не пройти ли нам в штаб, в пионерскую комнату? Там сейчас тихо, спокойно, никто не помешает. Вы от души и похвастаетесь. А мы внимательно послушаем. – Он посмотрел на старшего вожатого. – Правда, Николай?
Подружки потупились, поджали губы, а начальник продолжил:
– Только сперва найди-ка и позови Збруева. Ему тоже послушать не помешает. А можно и Ларису. Пусть узнает, к чему ее гениальное устное творчество приводит, какие мысли в юные головы вселяет. – И опять обратился к девчонкам: – Ну, что стоите? Шагайте-шагайте. Дорогу-то знаете.
До пионерской комнаты они, конечно, добрались первыми, а через несколько минут появились и остальные во главе со старшим вожатым. Тот, похоже, заранее не стал объяснять, зачем их вызвал начальник, поэтому Валера и Лариса удивились, застав тут еще и девчонок.
– Знакомьтесь, – повел в их сторону рукой сидящий за столом Виктор Викторович. – Вот и наша лагерная легенда. Собственной персоной.
– В каком смысле? – озадачился Збруев, плюхаясь на стул и недоуменно оглядывая своих подопечных.
– В таком, что это и есть та самая черная вожатая. Хотя не скажу, какая конкретно из этих двоих. Возможно, обе сразу.
– Семенова, серьезно? – недоверчиво уточнил Валера.
Анька отвела глаза, шмыгнула носом и гордо задрала подбородок. Ну прямо партизанка на допросе. Еще и руки за спину заложила. Оксанка, в отличие от нее, опустив голову, пялилась в пол.
– А откуда вы эту историю узнали? – вмешалась Лариса, недоуменно дернув плечами. – Я ведь ее только один раз рассказала. И то ночью, на пляже в беседке. – С подозрением посмотрела на Валеру. – Ты поделился?
– Ну конечно, я, – обиженно буркнул Збруев. – Кого ж еще крайним назначить?
– Мы сами услышали, – не выдержав, доблестно вступилась за него Анька.
– Как это? Вас же там не было.
– Были. Мы возле беседки в кустах сидели.
– И что вы там делали?
Что-что? Следили за Валерочкой.
Семенова же не просто так ему букет ромашек на общелагерном костре кинула. Не для того, чтобы бессмысленно выпендриться, а чувства свои выразить и внимание на себя обратить. Но Валера ни после концерта, ни когда вернулись в отряд на ее поступок никак не отреагировал: особого отношения не проявил, а ромашки то ли кому-то отдал, то ли где-то забыл.
Анька, естественно, настолько легко сдаваться не собиралась. Вот и уговорила Оксанку прокрасться следом за вожатыми на пляж и выяснить, чем они там занимаются. Точнее, нет ли у нее коварной соперницы, которая на Валерочку глаз положила и всячески его обхаживала, мешая семеновским романтическим мечтам воплотиться в жизнь.
Место шпионки выбрали удачно, еще и ночь, тишина, если не считать стрекотания кузнечиков. Поэтому все вожатские разговоры до последнего слова им были хорошо слышны. В том числе и Ларисина назидательная байка, одновременно жуткая и завораживающая.
Но Анька вовсе не планировала изводить милого ее сердцу Валерочку, а пуговицы от его одежды отрезала… ну… из мести. За ромашки и за невнимание. Тем более это проще простого оказалось сделать.
Валерина комнатка почти постоянно пустовала, а после отбоя, когда вожатые уходили на планерку, а все ребята находились в палатах, незаметно проникнуть туда вообще не проблема. Сказала: «Чет в тубзик опять захотелось» – и отправляйся куда надо, никто ни в чем не заподозрит и потом не вспомнит.
Со шнурками и
