взгляды жителей деревни тут же переметнулись к нему. Их лица выражали замешательство. Они даже не стали снова перешептываться, потому что совсем не понимали, что происходит. Каждый думал по-своему. Некоторые посчитали, что он просто дурак; кто-то чувствовал себя неловко – им казалось, что они дурят бедного слепца; а кто-то думал, что Рам не мог быть обычным незрячим хотя бы из-за того, что он выглядел по-особому.
Все же одна мысль промелькнула у всех: по крайней мере, завтра им будет чем накормить своих детей.
– За это вы должны будете доставить их в эту деревню послезавтра.
– Послезавтра?.. Это слишком рано. Еще и перевозить их к вам домой…
– Об этом уже не беспокойтесь. Если на сегодня риса достаточно, то остальной я отдам вам через день.
Торг, которого так и не произошло, завершился. Его итогов не понял никто, кроме самого Ха Рама. Мансу закинул руку юноши на плечо и пробормотал себе под нос:
– Дори будет в шоке, когда вернется! Эх…
3
19-й год правления Седжона
(1437, год Красного Змея)
22 ноября по лунному календарю
– Художник Хон.
Она словно говорила сама с собой: голос Чхонги всегда был таким, когда она обращалась к отцу. Девушка выглядела обессиленной, сидя сгорбившись перед ним, потому что все еще не до конца выздоровела. Он бросил на нее расфокусированный взгляд и никак особо не отреагировал.
– Нарисуйте, пожалуйста, хоть что-нибудь.
Девушка поставила перед ним бутылку. Он обратил внимание скорее на запах спирта, чем на голос собственной дочери:
– Нарисовать?
– Да. Прямо сейчас, нарисуйте.
Возможно потому, что это был первый за долгое время заказ на рисунок. Отец, разворачивающий бумагу, выглядел взволнованно.
– Какой рисунок вы хотите? – Его речь была невнятной из-за принятого алкоголя.
– Я хочу, чтобы вы написали лицо своей дочери.
– Дочь? – Его руки замерли. – Нет у меня никаких детей.
Чхонги сомкнула веки. Затем, глубоко вдохнув, медленно раскрыла глаза и с улыбкой произнесла:
– Подумайте хорошенько. У вас есть дочь, ее зовут Хон Чхонги. Вы сами придумали это имя.
Она знала, что ответит отец. Ей не хотелось этого слышать, но промолчать она не могла.
– Хон Чхонги… Да, была. У меня была дочь, но она умерла сразу после рождения, так что сейчас у меня нет детей.
– Вы ведь знаете о «Пэк Ю»?
Отец слабо кивнул.
– Помните, вы продали им своего ребенка? Это и есть Хон Чхонги.
А теперь он отрицательно покачал головой. Отдав дочь в «Пэк Ю», он получил за нее бутылку выпивки, но даже этого вспомнить не мог. В тот момент мужчина уже был в состоянии, когда не мог осознавать, что это действительно его ребенок.
– Сказал же, она мертва…
Ядовитый запах спирта и отец-пьяница, не помнивший собственную дочь.
– Что ж… По крайней мере, нарисуйте меня.
Только тогда он взглянул ей в лицо. Хотя отец постепенно трезвел, его глаза все так же смотрели на собственную дочь как на незнакомку. Они встречались три или четыре раза в год, но его взгляд совсем не менялся. Даже тогда, когда они виделись дома. Встречались они спустя три месяца, три дня или всего через сутки – его глаза всегда выглядели так, будто он видел Чхонги впервые. И она тоже обращалась к нему как к незнакомцу:
– Вы когда-нибудь боялись коснуться кистью бумаги, хотя очень хотели что-нибудь нарисовать?
– Покажите мне художника, у которого такого не случалось.
– И что же вы делаете в таком случае?
– Я просто даю белому листу поглотить меня.
– А что потом?
Однако ответа не последовало. Пропитанный хмелем отец был полностью поглощен рисунком. Время от времени он мельком поглядывал на ее лицо, но даже тогда мужчина смотрел на нее скорее как на предмет. Его кисть ловко перемещалась по бумаге, но ничего не выходило должным образом – ни линии, ни пробелы между ними. Перекошенные белые пятна наполняли некачественную бумагу.
Отложив кисть, он посмотрел на лицо дочери. Как всегда доволен. После рисования отец выглядел как никогда счастливым. Бумага оказалась в руках Хон Чхонги. Нарисованное лицо совсем не имело черт, похожих на человеческие; это был портрет, на котором нет и намека на человека. Поэтому она не могла улыбнуться. Как и другие художники, отец не оставлял на готовой картине какой-либо подписи или печатей. В пьяном состоянии он по ошибке мог бы и подписаться, но, видимо, потому, что обозначать авторство вообще не было у него в привычке, такого с ним не случалось.
Девушка встала, подтолкнув бутылку вперед. Отец, вцепившись в нее, вылил содержимое себе в рот. Когда Чхонги уже развернулась и собиралась уйти, она услышала его бормотание:
– Мы опускаем кисть, чтобы закрасить пустоту. Черные линии туши раскрепощают белизну листа.
– Что вы… имеете в виду?
Однако он больше ничего не говорил, только продолжал пить. Казалось, он и сам не понял, что сказал. Потом отец укрылся соломенным мешком и съежился. Кён Джудэк, молча наблюдавшая за всем со стороны, набросила накидку на голову Хон и обняла ее, но узкие плечи девушки совсем не трясло от плача. Она время от времени приходила к отцу. Обычно такое происходило, когда ей хотелось как-то себя наказать.
– Вот куда ты идешь, едва поправившись?.. Пойдем уже.
Чхонги ушла, а там некоторое время гулял лишь холодный ветер. Поблизости долго никого не было, но потом кто-то другой подошел к художнику и остановился. Глаза отца Хон были сосредоточены на больших стопах приблизившегося к нему мужчины, а затем он посмотрел вверх. В это время незнакомец сел перед художником. Их взгляды встретились. На вид гостю было около сорока лет, и, в отличие от дочери, этого человека он, казалось, узнавал.
Не сказав ни слова, мужчина средних лет развернул перед ним ткань, в которую было что-то обернуто – это были несколько разных закусок, выпивка и два стакана. Увидев уже пустую бутылку на столе, он засомневался; но в этот момент отец взял принесенный им бутыль и плеснул немного в один из стаканов. Остаток он вылил себе в рот. Пришедший уже не пытался его отговорить, а просто поднял стакан и поднес к губам. Затем палочками подцепил кусок вяленой говядины и отправил его в рот. Но не себе, а художнику.
Между ними не происходило никакого разговора: гость просто продолжал класть еду на чужой язык. Отец Хон довольно вяло жевал, поэтому и палочки двигались так же. Медленно, неторопливо. Но мужчина без всякой спешки скормил ему всю принесенную еду. С опустошенной бутылкой, таким же стаканом и блюдами, завернутыми в ткань, он поднялся с места.
