уже ей, и сказано так, будто все в самом деле могло повернуться иначе.
На деле, конечно же, могло. Она слишком хорошо помнила его обреченный и затравленный взгляд после собственной идиотской выходки в кабинете Мердока. Прекрасно проследила ход его мыслей сегодня. Дэн безоговорочно подчинился бы любому ее решению, и правда обрадовался бы возможности погибнуть в бою. В качестве последнего желания, будь ему предложено таковое, наверняка попросил бы сказать Зейну, что он просто сбежал снова.
— Я обещала поймать для него парочку гримолков.
Едва прояснившийся взгляд Зейна потемнел снова.
Эрика готова была поклясться, что сейчас он заорет, что это опасно и безответственно. Что если Мистрис Смотрящая не способна думать, пусть не пробует вообще. И обязательно, — что больше он на пушечный выстрел к своему человеку ее не подпустит.
Своему человеку…
Она не хотела бы, — все мертвые и живые боги, не хотела бы! — помнить, и сделала все возможное и не, чтобы забыть, как сходила с ума от нежности и страсти. Как одержимая, выбирала момент, чтобы коснуться губами его ладони даже там, где подобное было категорически неуместно. Не считаясь ни с обстоятельствами, ни со временем, прожигала взглядом и сгорала от нетерпения. Зейн терпеть не мог, когда она устраивалась в гостиной очередного дома у его ног, но со временем перестал так уж категорично запрещать, поняв, что ей и правда так нравится.
И за каждый раз она готова была прозакладывать и душу, и голову как за единственный.
И забавно, и жутко.
Обожая его почти до отчаяния, она получила всё, чего только могла пожелать. Чем бы и как давно всё ни кончилось, Зейн, любимый, желанный и нужный, стоивший ей в буквальном смысле жизни, принадлежал только ей.
По большей части, это было хорошо. Только иногда, когда он начинал сходить с ума, забывать, вспоминать и метаться, нести какую-то околесицу… Вскоре после этого становилось так больно и плохо, что, казалось, проще упокоиться, чем все это выносить.
Их первые ночи были безумием, жестоким, болезненным и кровавым. Стремительным и бесконечно долгим. Беспрерывным, пока они не утолили первую страсть.
После безумие переплавилось в ослепительную страсть, в результате которой не случалось ни крови, ни боли.
Потом они научились смешивать эту страсть с бесконечной нежностью.
Несмотря ни на что, каждую совместно проведенную ночь они начинали друг с друга. Она потом непростительно долго привыкала просыпаться одна…
Но никогда и никоим образом между ними не стоял кто-то третий.
Ни тень оставленного ею без сожалений мужа, ни призраки его прошлого.
Тем более — человек, посмевший претендовать на место его «птенца».
Тем более — человек, претендовать на него не смеющий.
Немного отъевшийся и отогревшийся Дэн начинал вспоминать, чего ради решился оставить волчий Клан.
Убеждая себя, что ни былого доверия, ни обещанной крови, ни Вечности уже не будет, он корчился от отвращения к своим блядским шрамам и своей тщательно взлелеянной вине, и трепел.
Неизбежное, слишком стремительное взросление, конечно же.
В дополнение к тому, что любившего свободу и адреналин волка приручили быстрее, чем он успел сообразить, как это неминуемо обернется в итоге.
Как ни странно, Зейн не заорал, не потребовал никаких подтверждений и гарантий.
— Спасибо, — повторил он, и ладонь сместилась с плеча Дэна на затылок.
Он все же пытался отгородиться, закрыть, хотя и понимал, что сделать это, если Смотрящая будет настаивать, не удастся.
Нужно было уйти. Убраться отсюда немедленно и как можно дальше. Заняться делами, проверить, не всплыла ли еще парочка свежеприкормленных своими сородичами гримолков и на ее долю. Поехать к Мердокам, наконец.
Что угодно, лишь бы избавиться от этого морока.
Эрика даже успела сделать шаг назад, когда Дэн, мать его, надумал развернуться. Не выворачиваясь из-под руки, обернулся к ней, посмотрел посеревшими, виноватыми и одновременно счастливыми глазами.
— Благодарю, Смотрящая. Я не сказал…
В очередной раз мысленно прокляв и его, и себя, и в первую очередь, Зейна, Эрика захлопнула за собой дверь, оставшись в квартире.
— Приведи себя в порядок. Мы пока поговорим.
Огромным усилием воли пацан не поднял голову на Зейна, но кивнул, отстранился и скрылся на лестнице.
Наблюдая за тем, как Зейн провожает его взглядом, она с трудом поборола в себе желание сказать ему нечто настолько оскорбительное, что драка после этого стала бы совершенно неизбежной.
— Я отвел бы его сам, если бы знал, что можно.
Его голос прозвучал глухо, слишком спокойно, чтобы не показаться пристыженным.
На его месте Эрика сочла бы исчезновение волчонка вторым этапом наказания, либо откровенной местью за позавчерашнее. И тем удивительнее была его готовность пойти и на это: ждать, просить, унижаться. Если потребуется, умолять ради того, чтобы получить его обратно.
Сейчас это походило на какую-то новую, более глубокую и страшную фазу его безумия, но даже без повышенной восприимчивости к нему она знала, что он в самом деле был на всё это готов. Более того, он, если судить по полувопросительной интонации, до сих пор не был уверен, что ничто из этого от него не потребуется.
Брошенная очевидно только для того, чтобы предложить диалог, реплика отчетливо звучала как вопрос: «Это все? Вернешь его вот так просто?».
— Я догадывалась, что он тебе не сказал. Или просто не воспринял всерьез.
В куртке стало неуютно, и Эрика сняла ее, заодно и демонстрируя, что не собирается уходить прямо сейчас. Под настороженным взглядом стащила резинку с волос и тряхнула головой.
— И не вздумай ругать его за то, что ездил без шлема. Я знала, что делала.
Зейн рассмеялся. Отвернулся, потирая кончик носа в попытке подавить это истеричное веселье, провел ладонями по лицу.
— Извини. Не буду.
Пауза наступила слишком стремительно, оглушила так, что заложило уши.
Наверху как-то удивительно живо шумела вода, и, если прислушаться, можно было уловить сдавленное удовлетворенное шипение, с которым Дэнни растирал свои немногочисленный и несерьезные ушибы.
Для извинений, ультиматумов и упреков было самое время, но не хотелось ничего из этого.
— Я отправила Лив фотографии с места. Она обещала позвонить, если они что-нибудь найдут, — Эрика нарушила молчание сама, пытаясь нащупать золотую середину.
А заодно и догадавшись, что впервые по-настоящему прочувствовавший свою зависимость от нее Зейн не решится заговорить первым.
— Я ни с кем из них не виделся, когда его забирал, — подтверждая ее догадку, он принял подачу тут же и весьма охотно.
И тем самым дал повод к тому, чтобы перестать изобретать темы для непринужденной беседы.
— И ни с кем, помимо них.
Сделавший шаг по направлению к отделявшему
