гвоздь в твоей кузнице. Сколько гвоздей ты сделал за день?
Подход сработал. Миккель, сияя, уселся рядом с Эдвином. Брайс не ушел, притулился к столбу под навесом, наблюдая за сыном.
Так начались наши уроки. Утром — дети. После обеда — взрослые, кто мог оторваться от работы. Мы начали с самого простого: рисование палочек и кружков, потом — буквы. Большие, корявые, выводимые углем на бумаге или мелом на доске. Марта, к моей радости, оказалась прирожденной помощницей. Ее терпение и умение объяснять просто были неоценимы.
— Смотри, Лотта, — она водила рукой девочки, держащей уголь. — Вот это — «А». Как домик с крышей. А это — «Б». У нее животик круглый. Видишь?
— Вижу! — пищала Лотта, старательно выводя кривые линии. — А мое имя? «Л-О-Т-Т-А»? Длинное!
— Зато красивое! — смеялась Марта. — И ты его скоро сама напишешь!
Счет шел параллельно. Мы считали камешки, палочки, яблоки из нашего сада. Потом перешли к простейшим задачкам, понятным из жизни: «У Олафа 5 досок. На забор нужно 8. Сколько еще надо?». Или: «Марта купила 3 меры овса. Одна мера стоит 2 медных. Сколько она заплатила?». Практика, практика и еще раз практика!
Правила гигиены мы повторяли каждый урок, превращая их в простые рифмовки для детей:
— Руки мыть — болезнь прогнать!
— Воду пей, кипяти скорей!
— Сор в дому — враг уму!
Дети с удовольствием кричали их хором и потом строго проверяли друг у друга чистоту рук.
Но самыми важными были уроки про землю. Не в классе, а прямо в поле, у грядок или у компостной кучи. Я собирала и детей, и взрослых.
— Видите эту грядку? — я указывала на участок с пышной зеленью. — Здесь рос горох. А теперь — капуста. Почему? Потому что горох, как маленькие волшебники, оставил в земле азот! Пищу для капусты! А если бы мы снова посадили горох? Он бы рос хуже. Потому что его волшебство уже использовано! Надо дать земле отдохнуть или посадить другого «едока». Это и есть севооборот! Кто запомнил? Эдвин?
— Горох — волшебник азота! Потом капуста! Потом отдых или другая культура! — выпалил Эдвин.
— Молодец! А теперь посмотрите на эту кучу, — я вела их к компосту. — Что это? Мусор? Нет! Это золото! Перегной! Пища для земли! Как его сделать? Бертольд, ты помнишь?
Муж старосты, к всеобщему удивлению, стал одним из самых активных «студентов».
— Трава, листья, пищевые отходы, навоз — слоями! Поливать, переворачивать вилами!
— И никаких отходов! — подхватила Эльза. — Все в дело! И земля сытна, и урожай богат!
Прошли недели. Корявые буквы на бумаге стали ровнее. Дети уже читали простые слова, написанные мной или Мартой на доске: «дом», «хлеб», «поле». Счет до двадцати и простые сложение-вычитание не вызывали паники. Но главное — знания начинали давать плоды.
Я шла по деревне и видела, как маленькая Лотта строго выговаривает младшему брату:
— Руки мой с мылом! Барышня учила! Иди!
Видела, как Финн, пастух, что-то сосредоточенно записывает углем на клочке бумаги.
Видела, как Эльза и Бертольд спорят у компостной кучи о правильности слоев.
А однажды вечером ко мне пришел Олаф, плотник, с сияющими глазами. Он принес чертеж — схему усовершенствованной телеги, с лучшей подвеской.
— Миледи! Я… я сам нарисовал! — он гордо положил передо мной лист бумаги с корявыми, но понятными линиями и цифрами. — Вот тут ось… тут крепление… Думаю, будет легче ехать по ухабам! Можно попробовать сделать?
— Олаф! — я была поражена. — Это прекрасно! Конечно, попробуй! Это же твое изобретение! Ты наш первый… инженер!
Он засмеялся, смущенно потупившись.
— Да что вы, миледи… просто мысли в голове были, а теперь… на бумагу их выложил. Увидел, что к чему. Спасибо школе!
Глядя на сияющее лицо Олафа с его чертежом, я знала — мы на правильном пути. Даже Брайс теперь ворчал меньше, когда его Миккель бойко складывал в уме стоимость подков. Школа из «баловства» превратилась в неотъемлемую часть жизни Ольденхолла. Дар, который мы давали друг другу. Дар, который делал нас сильнее с каждым днем.
Глава 36
Последние золотые листья упорно цеплялись за ветви деревьев, но воздух уже звенел предзимней колкостью. Утро начиналось с инея на траве, а дыхание висело в воздухе маленькими облачками. В классе под навесом дети старательно выводили на грифельных досках: «Д-Р-О-В-А. Дрова греют дом». Зима стучала в ворота Ольденхолла, и наша подготовка к ней была не просто делом выживания, а экзаменом на зрелость всего, что мы построили за эти месяцы.
— Миледи! — Эдвин ворвался в класс, сбивая с ног скамейку. Его лицо было возбужденным. — Папа зовет! В амбаре! Беда!
Я бросила взгляд на Марту, которая уже вставала, готовясь взять под контроль класс.
— Продолжайте, Марта. Пишем «печь» и «тепло». Я скоро.
Амбар, наше главное хранилище зерна, встретил меня запахом сырости и… мышиного помета. Бертольд стоял посреди засыпанных овсом и ячменем закромов, держа в руках продырявленный мешок. Его лицо было мрачнее тучи. Рядом топтались несколько крестьян, в их глазах читалась знакомая старая беспомощность.
— Гляньте, миледи! — Бертольд тряхнул мешком. Зерно сыпалось сквозь дыру. — Крысы! Или мыши! Проклятые твари! Завелись! И сырость… по углам плесень видать. Сколько зерна погубят за зиму — страшно подумать! Как в прошлые годы…
В прошлые годы был голод, болезни, отчаяние. Этого не должно повториться! Я подошла к закрому, сунула руку в зерно. Прохладное, но не холодное. Чуть влажноватое на глубине. Воздух стоял спертый.
— Вентиляции нет, — констатировала я. — Воздух не движется. Снизу — сыро от земли. Сверху — тепло от зерна. Идеально для гнили и грызунов. И кошки наши, — я кивнула на двух лениво греющихся на солнышке у дверей мурок, — явно не справляются.
— А что делать-то? — спросил кто-то из мужиков. — Пересыпать? Да это же горы!
— Пересыпать придется, — твердо сказала я. — Да и не один раз. Бертольд, нам нужны:
Во-первых: сухие душистые травы. Полынь, пижма, мята. Много! Дети в школе помогут собрать и связать в пучки. Раскладывать между мешков, подсыпать в зерно. Грызуны не любят резких запахов. Также зола. Просеянная. Тонким слоем подсыпать на дно закромов и поверх зерна в мешках. От сырости и тоже отпугивает.
— Это всё барышня?
— Нет.
