что предложение отнимут.
— Я всё передам, миледи! Барон дал понять, что готов заплатить любую цену, чтобы спасти людей от зимнего мора.
— Хорошо, — я повернулась к Годфри. — Организуй. Две телеги. Дрова из общего резерва. Зерно — из амбара, под личную ответственность Бертольда. Травы — от Марты. И пусть несколько мужчин сопровождают Вилла до границы, помогут перевалить через сугробы. Но! На территорию барона Элрика не заходить! Оставить на нейтральной полосе. Понятно?
— Понятно, миледи! — Годфри уже направлялся к выходу, подхватывая под руку ослабевшего Вилла. — Жди у дуба через час.
Помощь ушла. Чувство выполненного долга боролось с тревогой. Мы могли себе это позволить? Да, расчеты были точны. Но зима только началась…
— Миледи! — Старик Морг, остановил меня на следующий день, когда я шла проверять школу. Его голос был шепотом, полным мрачного удовлетворения. — Слышали? С Кадвалом-то… беда!
— Какая? — насторожилась я.
— Гонец от него приходил! К старосте Грете! Узнать… не продадим ли мы ДРОВ! — Морг усмехнулся беззубым ртом. — Представляете? Сэр Кадвал, барин богатый, этот напыщенный индюк, к нам, нищим, за дровами! Бертольд его, гонца-то, к себе не пустил, с порога разговаривал. Слышал я. Гонец плачется: в поместье Кадвала — катастрофа! Печи старые, дырявые, дров не хватает! Люди мерзнут в домах! Скот дохнет от холода! А сам Кадвал… — Морг понизил голос до шепота, — …заперся в своей каменной коробке, топит камин докрасна, а людей к себе не подпускает! Боится, вишь, чтоб заразу не принесли! Голод и болезни у них, говорят, вовсю! Цинга уж пошла…
Картина была жуткая, но… предсказуемая. Кадвал, с его чванством и пренебрежением к «новшествам», с его эксплуатацией людей без вложений, оказался беззащитен перед стихией.
— И что ответил Бертольд гонцу? — спросила я, стараясь скрыть смешанные чувства — жалость к несчастным людям Кадвала и холодное удовлетворение от краха его высокомерия.
— А что ответил? — Морг фыркнул. — Сказал: «Дрова у нас есть. Но не продажные. Нам самим зима не шутка. А насчет помощи… пусть барин ваш к нашей барышне обратится. С поклоном. Она решает». Вот так! — Старик довольно кивнул. — Гонец уехал, как оплеванный!
Я поблагодарила Морга и пошла дальше, но его слова не выходили из головы. Люди Кадвала страдали. Не он — они. Женщины, дети, старики… заложники его глупости и жадности. Помочь? Но как? И стоит ли? Он наш враг. Злобный, мстительный. Он не оценит помощи, воспримет как слабость. Но… люди…
Вопрос решился сам собой. Через два дня к нашему перекрестку, где мы оставляли помощь для Элрика, пришли пятеро женщин. Закутанные в лохмотья, ведя за руку бледных, кашляющих детей. Они шли по колено в снегу, смотря на наших стражей у границы с немым ужасом и последней надеждой.
— Не пугайте их, — приказала я Годфри, получив от него информацию. — Пусть оставят самых слабых детей и отойдут. Мы заберем их и дадим еды. Но они сами… пусть идут обратно. Мы не можем принять всех.
— Дети… — пробормотал Годфри. — Их же много, миледи! Оторвем от матерей?
— Знаю, — я сжала руки. — Но мы возьмем только самых слабых. Троих. Остальным… дадим еды. Что можем. Сухари. Сало. Сушеные яблоки. И пучки хвои от цинги. Пусть Бертольд отнесет. Пойми Годфри, мы не можем помочь всем!
Это было жестокое решение. Выбирать, кому помочь, а кому… лишь немного облегчить страдания. Но иного выхода не было. Мы не были всемогущими. Наши запасы, хоть и достаточные, были не безграничны.
Когда связные вернулись с перекрестка, привезя трех полузамерзших, испуганных малышей, а Бертольд отчитался о переданной еде, в деревне воцарилось странное молчание. Не радость от доброго дела. Не злорадство над врагом. А тяжелое, взрослое понимание цены выживания и границ милосердия.
— Записал, миледи, — Марта аккуратно вносила данные в «Книгу Расходов»: «Отдано: сухари — 1 мешок, сало — 10 фунтов, сушеные яблоки — 5 мер, хвоя — 3 пучка. Принято: дети — 3». Ее рука не дрожала, но голос был тише обычного. — И… в «Книге Людей» отметила. Сироты Кадвала… временно к вдове Маргот и к Эльзе.
— Хорошо, — я смотрела, как Маргот, заворачивает одного из малышей в теплый платок, прижимая к себе. — Надо же, Кадвал с его каменными стенами и грубой силой — замерзает. А мы… — я подошла к окну, глядя на дымок из трубы школы, где грелись наши дети и те, кого мы смогли спасти, — …мы просто живем. И помогаем, как можем.
Метель снова завыла за стенами, пытаясь пробиться сквозь ставни. Но внутри усадьбы было тихо и тепло от потрескивающих поленьев в камине. Зима оскалилась клыками, но Ольденхолл стоял. Не просто выживал. Жил. И в этом была наша главная победа.
Глава 39
Ледяные клыки зимы наконец-то начали тупеть. Не то чтобы она сдалась — нет, она еще огрызалась ночными заморозками и цеплялась за тенистые овраги белыми клочьями снега. Но солнце! Оно теперь грело по-настоящему, а не просто светило холодным диском. Воздух ворвался в распахнутое окно моей спальни — не колючий, а влажный, тяжелый, пахнущий оттаявшей землей, прелой листвой и… надеждой. Да, именно так. Надеждой. После белого ада эта первая, робкая зелень, пробивающаяся у корней деревьев и на южных склонах, казалась чудом.
— Миледи! — Дверь распахнулась, и внутрь спальни ворвалась сияющая Марта. — Смотрите! Капель!
Я подошла к окну. Она была права. С крыш длинными серебряными нитями стекала вода, звонко разбиваясь о подставленные бочки и кадки. Весь двор усадьбы блестел, как вымытый, наполняясь журчанием и светом.
— Музыка весны, Марта, — улыбнулась я, чувствуя, как какое-то внутреннее напряжение, копившееся всю зиму, начинает таять вместе со снегом. — Лучшая симфония. Как дела в деревне? Бертольд докладывал?
— Докладывал, миледи! — Марта поставила поднос с едой на стол.— Крыши все целы, слава Богу и нашим дубовым подпоркам. Скот пережил, хоть и похудел. А люди… — она замялась, но глаза светились, — …люди как муравьи! Бертольд говорит, все поля уже обошли, снег сошел быстрее, чем у соседей. Земля… дышит.
— Отлично, — я взяла ложку, наслаждаясь теплом каши и видом пробуждающейся деревни. — Значит, пора закладывать будущее. Пригласи ко мне Годфри. И пусть Бертольд придет после полудня. С картой полей. И с теми…
