со сколькими членами Круга ты знаком?
– Весьма со многими.
– Я спрашивал не о том, скольких ты знаешь по имени.
– Ну, я постоянно с ними болтаю. Наша среда идеальна для новшеств и слов – и у нас есть все время мира. А сколько друзей у вас? – спросил он.
– Я только что прикончил одного, – буркнул поэт, склоняясь вперед, – и намереваюсь смешать другого.
Мур был не в настроении для депрессии или насмешек и не понимал, к какой категории относить его слова. Со времени злосчастного Празднества у Дэви Джонса он жил в мыльном пузыре и не желал, чтобы кто-то тыкал в него острыми штуками.
– Значит, вы сами по себе. Если Круг не приносит вам счастья – уходите.
– Ты ведешь себя не как настоящий tovarisch, – сказал Ангер, погрозив пальцем. – Было время, когда человек мог излить душу барменам и собутыльникам. Но ты этого не помнишь – те дни кончились с изобретением барматов с никелевыми пластинами. Будь прокляты их экзотические глазки и научное смешивание!
Неожиданно Ангер заказал три напитка, один за другим. И, расплескивая, толкнул их через темную блестящую стойку.
– Попробуй их! Глотни каждого! – приказал он Муру. – Без таблички не различить, верно?
– Они надежны.
– Надежны? Да, черт побери! Надежно создают невротиков. Когда-то человек мог купить пивка и найти слушателя. Все это вышло из моды, когда в нее вошли надежные коктейльные машины. Теперь мы – члены пустословного клуба лихорадочных и в высшей степени неестественных перемен! Ах, если бы такой была «Русалка»! – жаловался Ангер в фальшивых тонах исступления. – Или чертов «Лев» в Степни! Какими пресыщенными клоунами были приятели Марло!
Он обмяк.
– Да! Пьянство уже не то, что прежде.
Его отрыжка – интернациональный язык – вынудила оператора коктейльного автомата отвернуться, но не прежде, чем они заметили измученное выражение его лица.
– Так я повторю свой вопрос, – сказал Мур, поддерживая разговор. – Почему вы остаетесь там, где несчастны? Вы могли бы открыть собственный настоящий бар, если бы захотели. Мне кажется, он был бы успешен – люди, подающие напитки, и все такое прочее.
– Катись! Катись! Не скажу куда! – Ангер уставился в пустоту. – Впрочем, может быть, однажды я так и сделаю, – задумчиво проговорил он, – открою настоящий бар…
Мур отвернулся от него, глядя, как Леота танцует с Корловым. Он был счастлив.
– Люди входят в Круг по самым разным причинам, – бубнил Ангер, – но главная из них – эксгибиционизм, да еще, может быть, манящий призрак бессмертия, маячащий за кулисами. С течением времени привлекать к себе внимание становится все сложнее и сложнее. В науке это почти невозможно. В девятнадцатом и двадцатом веке еще можно было назвать великие имена – а теперь остались только великие исследовательские команды. Искусство задемократизировано насмерть – а куда подевалась аудитория? И я не зрителей имею в виду. Вот поэтому мы и имеем Круг, – продолжил он. – Возьмем, к примеру, нашу спящую красавицу, танцующую с Корловым…
– Что?
– Прошу прощения, я не хотел так резко тебя будить. Я говорил, что сегодня мисс Мейсон, желая внимания, не могла стать стриптизершей, и ей пришлось войти в Круг. Это даже лучше, чем быть звездой трили, и требует меньше работы…
– Стриптизершей?
– Это народное искусство раздевания под музыку.
– Да, я что-то об этом слышал.
– Но и его уже нет, – вздохнул Ангер, – и хотя я не могу с неодобрением относиться к нынешним стандартам одежды и наготы, мне все равно кажется, что вместе со старым миром умерло что-то яркое и хрупкое.
– Но она ведь яркая, разве нет?
– Несомненно.
Потом они ненадолго вышли наружу, прогуляться в холодной московской ночи. На самом деле Муру не хотелось уходить, но он выпил достаточно, чтобы его легко можно было убедить. К тому же он не хотел, чтобы спотыкающийся болтун, шедший рядом, свалился в яму или заблудился, опоздал на самолет или что-нибудь себе повредил. Поэтому они шлялись по ярким улицам и тусклым переулкам, пока не вышли на Площадь. Они остановились рядом с большим обветшавшим монументом. Поэт отломил от куста маленькую ветку, согнул ее в венок. И бросил его об стену.
– Бедолага, – пробормотал он.
– Кто?
– Тот парень, что внутри.
– И кто же это?
Ангер посмотрел на него, склонив голову набок.
– Ты правда не знаешь?
– Я признаю, что в моем образовании есть пробелы, если вы об этом. Я постоянно стремлюсь их заполнить, но история всегда была моим слабым местом. Я рано выбрал специализацию.
Ангер ткнул в монумент большим пальцем.
– Здесь покоится благородный Макбет, – сказал он. – Древний король, вероломно сразивший своего предшественника, благородного Дункана. И кучу другого народу. Однако, заняв трон, он пообещал быть добр к своим подданным. Но славянский темперамент – штука странная. Его помнят в первую очередь за множество славных речей, переведенных человеком по фамилии Пастернак. Теперь их уже никто не читает.
Ангер вздохнул и уселся на ступеньку. Мур присоединился к нему. Он слишком замерз, чтобы обижаться на заносчивые издевки пьяного поэта.
– В те времена люди еще воевали, – сказал Ангер.
– Знаю, – ответил Мур, у которого заледенели пальцы. – Часть этого города однажды спалил Наполеон.
Ангер уважительно приподнял шляпу.
Мур оглядел окрестности. Площадь обрамляла безумная мешанина построек – здесь яркое и функциональное, похожее на лестницу офисное здание устремлялось ввысь и созерцало дали, доступные только самым новым домам с их тщательно продуманным расположением; там притворялся черным зеркалом дневной аквариум агентства, места, где для прохожих выставлялась напоказ внушающая доверие отрепетированная деловитость чиновников; а на другой стороне площади, в тени, что возвращала ей сгинувшую молодость, сиротливая луковка купола тянулась острым чубом к снующим среди звездных огней парящим машинам, множество которых были видны даже сейчас, – и Мур подул на пальцы и засунул руки в карманы.
– Да, государства воевали, – говорил между тем Ангер. – Гремела артиллерия. Лилась кровь. Умирали люди. Но мы пережили это, пересекая качающийся Чинват по одному слову за раз. И вот однажды он наступил. Мир. Много времени прошло, прежде чем кто-то его заметил. Мы до сих пор не знаем, как нам это удалось. Благодаря вечным отсрочкам и короткой памяти, полагаю, ведь внимание человека теперь двадцать четыре часа в сутки занимают другие дела. Теперь драться больше не за что, и все хвастаются плодами мира – потому что у каждого их целые комнаты. Столько, сколько нужно. И больше. Но те вещи, которыми переполнены их комнаты и головы, – задумчиво проговорил он, – как они размножились! Каждый месяц появляется новая модель, которая в каком-то крайне запутанном отношении лучше прежней. Они как будто поглотили уже поглощенные ими умы…
– Мы можем все уйти жить в
