никогда в него не вернешься, верно? Позволь мне предсказать твою следующую реплику: «Я не собираюсь выходить замуж. Я не собираюсь покидать Круг. Я рожу ребенка…» Кстати, кто это будет, мальчик или девочка?
– Девочка.
– «Я рожу дочь. Я отдам ее в хороший дом, обеспечу ей славное будущее и вернусь к Фестивалю Весны». – Мэри Мод потерла глазурованную собачку, будто та была кристаллом, и притворилась, что заглядывает в ее зеленую муть. – Ну разве я не чистая цыганка? – спросила она.
– Чистейшая.
– И ты считаешь, что все устроится?
– Не вижу причин думать иначе.
– Скажи мне, что будет делать ее гордый отец, – поинтересовалась она, – сочинять для нее цикл сонетов или мастерить механические игрушки?
– Ни то, ни другое. Он никогда не узнает. Он проспит до весны, а я – нет. И она тоже не должна об этом узнать.
– Тем хуже.
– Почему же?
– Потому что она станет женщиной меньше чем за два месяца, по часам Круга… и красивой женщиной, осмелюсь сказать, – ибо сможет позволить себе красоту.
– Разумеется.
– И, как дочь одной из членов, она будет первоочередной кандидаткой на вхождение в Круг.
– Быть может, она этого не захочет.
– Только те, кто неспособен этого добиться, заявляют о таких чувствах. Нет, она этого захочет. Этого хотят все. А если ее красота будет достигнута хирургическими методами, думаю, в данном случае я изменю собственному правилу. Я выберу ее и впущу ее в Круг. И тогда она познакомится со множеством интереснейших людей – поэтов, инженеров, со своей матерью…
– Нет! Я расскажу ей, прежде чем позволю этому случиться!
– Ага! Скажи мне, это твой страх перед инцестом основывается на страхе перед конкуренцией или же на самом деле все наоборот?
– Пожалуйста! Почему вы говорите такие ужасные вещи?
– Потому что, к сожалению, я больше не могу позволить себе содержать тебя. Ты долгое время была превосходным символом, но теперь твои удовольствия перестали быть олимпийскими. Ты соскользнула в мирскую суету. Ты показываешь, что боги менее сложны, чем дети, – что они могут стать жертвами биологии, хотя в нашем распоряжении океаны союзников-врачей. Принцесса, в глазах света ты моя дочь, ибо я есть Круг. Так послушай материнского совета и отойди от дел. Не пытайся возобновить контракт. Сначала выйди замуж, а потом поспи несколько месяцев – до весны, когда выйдет твой срок. Продолжай спать в бункере с небольшими промежутками, пока не пройдет год или около того. Мы будем подчеркивать романтические аспекты твоего отсутствия. Выжди год-другой, прежде чем родить. Холодный сон не причинит вреда твоей дочери; подобные случаи уже бывали. Если ты на это не согласишься, нашей материнской карой станет твое немедленное исключение.
– Вы не можете!
– Перечитай контракт.
– Но об этом никто никогда не узнает!
– Глупенькая маленькая куколка. – Вспышка ацетилена. – Твои впечатления о внешнем мире были фрагментарны и крайне выборочны – на протяжении как минимум шестидесяти лет. Все средства массовой информации на свете следят почти за каждым шагом каждого члена Круга, с того момента, как он садится на своем ложе, до того, как он засыпает, утомленный, после очередного Празднества. Сейчас у шпиков и репортеров в арсенале больше приборов и ухищрений, чем у тебя на голове ярких волос. Мы не сможем скрывать твою дочь всю ее жизнь, и поэтому не станем даже пытаться. Нам было бы трудно замести следы, даже если бы ты решила ее не рожать – но, думаю, мы смогли бы предложить собственным работникам больше денег и наркотиков. И поэтому я прошу тебя принять решение.
– Мне жаль.
– Мне тоже, – ответила Дуайена.
Девушка встала.
Когда она уходила, ей показалось, будто где-то скулит фарфоровая собачка.
* * *
За аккуратной живой изгородью сада по умышленно неровному склону сбегала немощеная тропинка, которая блуждала, точно импульсивная река, между щекочущими шею перешейками неухоженной форсайтии, текла мимо высоких островов теснящегося падуба и дрожащих подобно волнам ветвей случайного гинкго, махала чайкам в вышине, грезя о высоколетящем археоптериксе, готовом нырнуть и пробить ее сердце, и нужно было пройти что-то около тысячи извилистых футов, чтобы преодолеть двести футов спроектированной дикости, отделяющей сады Дворца Сна от искусственных руин, занимающих целый холмистый акр, кое-где поросший нарождающимися джунглями сирени и колоколами огромных ив – которые на мгновение скрывали, а потом открывали взгляду разрушенные фронтоны, разбитые фризы, полуповаленные, увенчанные сколами колонны, потом поваленные колонны, потом безликие, безрукие статуи и, наконец, как будто случайные кучи обломков, лежащие между всем этим; здесь тропинка, по которой они шли, образовывала дельту и быстро терялась там, где прибой Времени стирал атмосферу memento mori, поначалу, казалось, окружавшую руины, служившие энтазисом времени и для того, чтобы член Круга мог взглянуть на них и сказать: «Я старше этого», а его спутница могла ответить: «Однажды мы пройдем здесь снова, и этого тоже не будет» (хоть в этот раз она этого и не сказала), чувствуя себя счастливее от того, что чувствуют себя не такими смертными; а пройдя мимо руин, как прошли они, туда, где варварски изуродованный Пан ухмыляется в кольце сухого фонтана, можно найти новую тропинку, на этот раз неспроектированную и возникшую совсем недавно, где трава под ногами желта, и гуляющим приходится идти друг за другом, потому что она ведет их сквозь заросли терна, пока они не достигают старого волнореза, через который обычно перелезают, как коммандо, чтобы оказаться на четвертьмильном отрезке закрытого и пустого пляжа, где песок не настолько чист, как на пляжах города – там его, как правило, просеивают раз в три дня, – но где тень по-своему так же ярка, как и свет солнца, и где на берегу лежат плоские камни для размышлений.
– Ты обленилась, – прокомментировал он, скидывая ботинки и зарываясь пальцами ног в прохладный песок. – Ты не стала перелезать.
– Я обленилась, – согласилась она.
Они сбросили халаты и подошли к кромке воды.
– Не толкайся!
– Давай. Наперегонки до камней.
В кои-то веки он победил.
Нежась на коленях Атлантики, они были в точности как любая парочка купальщиков, в любом месте, в любом времени.
– Я могла бы остаться здесь навечно.
– По ночам бывает холодно, а в сильный шторм ты можешь подхватить простуду, или тебя унесет в море.
– Я имела в виду, – поправилась она, – если тут всегда будет так, как сейчас.
– Verweile doch, du bist so schön, – напомнил он. – Так проиграл спор Фауст, не забыла? И так же его проиграет Спящий. Ангер снова увлек меня чтением… Эй! Что такое?
– Ничего!
– Что-то не так, девочка. Даже я вижу.
– И что с того?
– Много что. Расскажи мне.
Ее
