рука перекинулась мостом через узкий канал между ними и отыскала его руку. Он перекатился на бок и стал смотреть на мокрый атлас ее волос и ее слипшиеся ресницы, на ямочки в пустынях ее щек и кровавый оазис ее губ. Она сжала его ладонь.
– Давай останемся здесь навечно – несмотря на простуды и опасность быть унесенными в море.
– Ты хочешь сказать, что?..
– Мы можем сойти на этой остановке.
– Возможно. Но…
– Но теперь тебе это нравится? Нравится великий фарс?
Он отвернулся.
– Я думаю, что ты был прав, – призналась она, – той ночью – много лет назад.
– Которой ночью?
– Той ночью, когда ты сказал, что все это розыгрыш – что мы последние живые люди на земле, выступающие перед машинами, которыми управляют нечеловеческие существа, следящие за нами с непознаваемой целью. Что мы, как не волны осциллографа? Я устала быть объектом созерцания!
Он продолжал смотреть в море.
– Теперь Круг мне скорее нравится, – ответил он наконец. – Сперва у меня к нему было двойственное отношение. Но несколько недель – лет – назад я навестил место, где когда-то работал. Оно стало… другим. Больше. И управляют им лучше. Но дело не только в этом. Не только в том, что там было полно вещей, которые я и представить себе не мог лет пятьдесят или шестьдесят назад. На меня там нашло странное чувство. Меня сопровождал заведующий очисткой, маленький болтун по фамилии Тенг, и он трепался хуже Ангера, а я просто пялился на эти тандемные резервуары и ряды машинерии, которые выросли в скорлупе того старого первого здания – вроде как в матке, – и вдруг ощутил, что однажды в подобном нержавеющем, бессолнечном месте родится нечто, родится из стали, и пластмассы, и пляшущих электронов – и это нечто будет так прекрасно, что мне захочется при этом присутствовать. Я не стану приукрашивать, называя это мистическим переживанием или чем-то подобным. Это было просто такое ощущение. Но если бы то мгновение могло остановиться… В любом случае, Круг – мой билет на представление, которое мне хотелось бы увидеть.
– Милый, – начала она, – сердце наполняют предвкушения и воспоминания – и никогда не то, что ты чувствуешь в данный момент.
– Быть может, ты и права…
Он сжал ее руку сильнее, и тоннель между их глазами сократился. Он склонился над водой и поцеловал кровь ее губ.
– Verweile doch…
– …du bist so schön.
* * *
Это было величайшее из всех Празднеств. Неожиданное объявление Элвина Мура и Леоты Матильды Мэйсон показалось рождественскому собранию Круга весьма уместным в это время года. После плотного ужина и обмена яркими и дорогими безделушками приглушили свет. Гигантская рождественская ель на вершине прозрачного пентхауса пылала, точно сжатая галактика, за каплями растаявшего снега на потолке.
На всех часах Лондона было девять.
– Поженятся на Рождество, разведутся на Двенадцатую ночь, – сказал кто-то в темноте.
– Что они сделают на бис? – прошептал кто-то другой.
Послышались смешки, за которыми последовало несколько фальшиво спетых гимнов. Несомненно, велась съемка в черном свете.
– Сегодня мы старомодны, – сказал Мур.
– Мы танцевали в рундуке Дэви Джонса, – ответила Леота, – пока они корчились и блевали на пол.
– Это не тот же Круг, – сказал он ей, – на самом-то деле. Сколько новых лиц ты насчитала? Сколько старых пропало? Трудно сказать. Куда уходят старые члены Круга?
– На кладбище слонов, – предположила она. – Кто знает?
Сердце есть кладбище кригаса, —
процитировал Мур, —
схоронённое от глаз охотника,
тут любовь носит смерть как финифть
и псы заползают, чтоб сдохнуть…
– Это Ангер, да? – спросила она.
– Верно; просто вспомнилось.
– Лучше бы не вспоминалось. Мне не нравятся эти стихи.
– Прости.
– А где вообще Ангер? – спросила она, когда темнота отступила и люди встали.
– Наверное, у чаши с пуншем – или под столом.
– Для этого еще рано – валяться под столом, я имею в виду.
Мур поерзал.
– А что мы вообще тут делаем? – поинтересовался он. – Зачем нам нужно было посещать это Празднество?
– Потому что сейчас сезон любви к ближнему.
– А также веры и надежды, – усмехнулся он. – Тебе что, захотелось побыть сентиментальной? Ну хорошо, я побуду сентиментальным вместе с тобой. Это и впрямь приятно.
Он поднес ее руку к своим губам.
– Перестань!
– Хорошо.
Он поцеловал ее в губы. Послышался смех.
Она покраснела, но не отошла от него.
– Если хочешь выставить меня – нас – на посмешище, – сказал он, – я пойду тебе навстречу. Расскажи мне, зачем нам нужно было заявляться сюда и объявлять о нашей вне-Кружности перед всеми? Мы могли бы просто исчезнуть с Празднеств, проспать до весны и позволить нашим контрактам истечь.
– Нет. Я женщина, и я не смогла устоять перед еще одним Празднеством – последним в году, самым последним – и перед тем, чтобы надеть твой подарок на палец и знать, что на самом деле, в глубине души, остальные нам завидуют – как минимум, нашей отваге, и, может быть, нашему счастью.
– Ну ладно, – согласился он, – за это я выпью – по крайней мере, за тебя. – Он поднял свой бокал и осушил его. Камина, чтобы его туда бросить, не было, и поэтому, как бы Муру ни нравился этот жест, он поставил бокал обратно на стол.
– Потанцуем? Я слышу музыку.
– Не сейчас. Давай просто сидеть здесь и пить.
– Хорошо.
Когда все часы Лондона проговорили одиннадцать, Леота осведомилась, куда подевался Ангер.
– Он ушел, – сказала ей стройная девушка с фиолетовыми волосами, – сразу после ужина. Может, несварение, – она пожала плечами, – а может, отправился на поиски «Глобуса».
Леота нахмурилась и снова выпила.
Потом они танцевали. Мур по-настоящему не видел ни зала, в котором они двигались, ни других танцоров. Все они были безликими персонажами уже закрытой им книги. Реален был лишь танец – и женщина, с которой он танцевал.
Трение времени, решил он, и повышение стандартов. Я получил то, чего хотел, и все равно хочу большего. Я это переживу.
Это был огромный зеркальный зал. В нем танцевали сотни Элвинов Муров и Леот (в девичестве Мейсон). Они танцевали на всех своих Празднествах последних семидесяти с лишним лет – от тибетской лыжной базы до рундука Дэви Джонса, от Нового года на орбите до парящего Дворца Канаяши, от Хэллоуина в Карлсбадских пещерах до Первого мая в Дельфах, – они танцевали повсюду, и сегодня было последнее Празднество, доброй ночи, дамы…
Она прижималась к нему, и ничего не говорила, и ее дыхание ошейником охватывало его шею.
– Доброй ночи, доброй ночи, доброй ночи, – услышал
