спать в этой комнате три с половиной месяца; он не хотел отдавать ей еще и следующие полчаса.
Мур набил трубку. Он будет курить, неся вахту рядом с ледяной богиней, своей женой. Он огляделся в поисках блуждающих врачей. После подготовительной инъекции курить не полагалось, но это пока что не принесло никаких проблем ни ему, ни кому-то из его знакомых.
Он прошел дальше по коридору, и его ушей достиг прерывистый стук. Он стих, когда Мур свернул за угол, а потом послышался вновь, громче. Он доносился спереди.
Через мгновение снова наступила тишина.
Мур остановился у двери Леоты. Усмехаясь вокруг зажатой в зубах трубки, он достал ручку и зачеркнул фамилию на табличке. Выше он написал «Мур». Когда он выводил последнюю букву, стук раздался снова.
В ее комнате.
Мур открыл дверь, шагнул внутрь и замер.
К нему спиной стоял человек. Его правая рука была поднята. В кулаке он сжимал киянку.
Его сбивчивое бормотание, похожее на заклинание, достигло ушей Мура:
– Не тис, а розы, розы несите на покров… Спокойны ее грезы…
Мур кинулся через комнату. Он ухватился за киянку и с трудом завладел ей. Потом его кулак врезался в челюсть, и что-то в нем сломалось. Человек врезался в противоположную стену и повалился лицом на пол.
– Леота! – крикнул Мур. – Леота…
Изваянная из белого паросского фарфора, она лежала среди катушек ложа. Крышка его была поднята. Плоть ее уже сделалась твердой, как камень, и на груди, там, куда был вбит кол, не было крови. Только трещины и разломы, как на камне.
– Нет, – сказал Мур.
Кол был из очень твердой синт-древесины – подобной кокоболо, или квебрачо, или, быть может, железному дереву, – и даже не расщепился.
– Нет, – сказал Мур.
Расслабленное лицо спящей, волосы цвета алюминия. На пальце – его кольцо…
Из угла послышалось бормотание.
– Ангер, – бесцветно сказал он, – зачем… ты… это… сделал?
Поэт втягивал в себя воздух, не переставая говорить. Его взгляд был сосредоточен на чем-то безымянном.
– …Вампирша, – пробормотал он, – заманивает мужчин на свой «Летучий Голландец», чтобы годами пить из них кровь… Она – будущее: снаружи богиня, а внутри – алчный вакуум, – в голосе его не было эмоций. – «Не тис, а розы, розы… Улыбкой мир ласкала – он смеха ее ждал…» Она собиралась оставить меня здесь, в свободном падении. Я не могу слезть с карусели и не могу заполучить бронзовое кольцо. Но теперь никто, никто не испытает такой утраты, какую испытал я… «В сплетеньях жара, шума кружила ее жизнь…» Я думал, она вернется ко мне, когда устанет от тебя.
Ангер прикрыл глаза рукой, когда Мур направился к нему.
– Будущее – инженеру…
Мур ударил его киянкой – раз, другой. После третьего он сбился со счета, потому что его мозг не в силах был представить существование чисел больше трех.
Потом он шел, бежал, все еще сжимая киянку в руке – мимо дверей, похожих на слепые глаза, по коридорам, вниз по редко использовавшимся лестницам.
Уносясь на неверных ногах от Дворца Сна, Мур услышал, как кто-то зовет его сквозь ночь. Он не остановился.
Много позже он вновь перешел на шаг. У него болела рука, дыхание обжигало легкие. Он взобрался на холм, помедлил на его вершине и спустился с другой стороны.
Город Празднеств, дорогой курорт – Круг владел им и спонсировал его, но редко удостаивал посещением, – был пуст, только в окнах виднелись рождественские гирлянды, и мишура, и ветки остролиста. Из какой-то незаметной святая святых слышались записи гимнов и смех домашнего праздника. Из-за всего этого Мур чувствовал себя еще более одиноким, бредя то по одной, то по другой улице; тело его все отчетливее казалось какой-то отдельной от него самого вещью – сказывалось неумолимое воздействие подготовительной инъекции. Ноги налились свинцом. Глаза то и дело закрывались, и он вынужден был разлеплять их силой.
В церкви, куда он забрел, не шла служба. Внутри было теплее. Здесь он тоже оказался одинок.
Внутреннее убранство церкви было тускло освещено, и Мура приманила россыпь огоньков на композиции у постамента статуи. Это была сцена в яслях. Мур прислонился к скамье и уставился на мать и дитя, на ангелов и любопытный скот, на отца. Потом он издал звук, который сам не смог бы описать, швырнул киянкой в маленький вертеп и отвернулся. Цепляясь за стену, он кое-как сделал с десяток шагов и рухнул на пол, где рыдал и извергал проклятия, пока не уснул.
Его нашли у подножия креста.
* * *
Со времен Мурова детства правосудие сделалось стремительным и упрощенным. Давным-давно чистая масса мировой популяции затопила каждый уголок каждого суда, полностью парализовав их работу, и в конце концов было принято решение избавиться от такого количества волокиты, от которого только можно избавиться, и проводить суды круглосуточно. И поэтому Мур предстал перед ликом Справедливости в десять вечера, через два дня после Рождества.
Суд продлился меньше четверти часа. Мур отказался от адвоката; было зачитано обвинение; он признал свою вину, и судья приговорил его к смерти в газовой камере, не отрывая взгляда от стопки бумаг у себя на столе.
Мур вышел из зала в оцепенении, и его отвели в камеру для последнего ужина; он не помнил, как его съел. Он не имел ни малейшего представления о юридических процессах того года, в котором нашел пристанище. Адвокат Круга выслушал его историю со скучающим лицом, после чего упомянул «символическое наказание» и посоветовал ему отказаться от защиты и попросту «признать свою вину в описанном убийстве». Мур поставил свою подпись под этим признанием. Потом адвокат ушел, и Мур не разговаривал ни с кем, кроме тюремных охранников, до самого суда, да и с ними обменялся лишь несколькими словами, прежде чем сесть на скамью подсудимых. А теперь – получив смертный приговор после признания в убийстве убийцы своей жены – он не мог постичь, что правосудие свершилось. Но, несмотря на это, он ощущал неестественный покой, механически пережевывая заказанную еду. Он не боялся смерти. Он не мог в нее поверить.
Час спустя за ним пришли. Его отвели в маленькую герметичную комнатку с единственным окошком из толстого стекла в верхней части металлической двери. Мур уселся на скамью, и охранники в серой униформе захлопнули за ним дверь.
Спустя показавшееся бесконечным время он услышал, как лопаются капсулы, и почуял запах газа. Тот становился все сильнее.
Наконец он начал кашлять, и дышать огнем, и задыхаться, и кричать, и вспомнил, как она лежала на своем ложе, а в голове у него всплыли
