в стороны лезвия, действительно напоминающих рога, и поперечную рукоять для хвата.
Грим же, не произнеся ни слова, чуть развёл руки в стороны, и я увидел, как между его длинных пальцев блеснули стальные иглы: по три в каждой руке. Они были готовы к бою. Воры были уверены в своей победе. Но и рисковать, получать ранения, им не хотелось. Поэтому бандиты ждали моего ответа, рассчитывая на испуг, на благоразумие или на трусость.
И все же, они просчитались.
Я перевёл взгляд на Гракха. Мой зеленокожий ящер стоял, чуть пригнувшись, выставив вперёд свой простенький деревянный щит. Его дубинка с бронзовыми болтами была занесена для удара, а в глазах (вертикальных, холодных, рептильих) горела ярость. Он не отступил ни на шаг. Наоборот, после слов Морта о «тюремщике» и «безвольной кукле» он оскалился, и из его горла вырвался низкий, утробный рык.
Сергей тоже не выглядел испуганным. Его янтарные глаза горели в темноте, словно два волчьих огонька, а уши были прижаты к голове, что у людоволков означало высшую степень агрессии. Кривой кинжал в его лапе был зажат крепко, а сам он чуть присел на полусогнутых ногах, готовый в любой момент броситься вперёд. Слова о том, что ему незачем сражаться, только разозлили его сильнее.
И тогда я засмеялся.
Это был не истеричный смех, не нервный. Это был смех человека, который знает что-то, чего не знают его противники. Я смеялся громко, искренне, запрокинув голову, и мой смех эхом разнёсся под сводами кузни, отражаясь от стен и металлических инструментов. Бандиты переглянулись. На их лицах появилось недоумение, смешанное с тревогой. Они ожидали чего угодно: страха, мольбы, попытки торга, однако не смеха.
— Неплохо, неплохо, — произнёс я, отсмеявшись, и мой голос зазвучал уже совершенно иначе: в нём больше не было ни капли веселья, он стал холодным, спокойным и смертельно серьёзным. — Нет, не поймите неправильно. Вы, наверное, весьма в себе уверены, и вы были бы абсолютно правы, и ваше предложение было бы даже более чем щедрым… если бы не одно «но».
Я сделал паузу. Тишина в кузне стала звенящей. Я видел, как напряглись бандиты, как Морт перестал крутить ножи и замер, как Лира чуть сместила вес тела, готовая к броску, как Клык подался вперёд, а Грим чуть приподнял руки с иглами. Они чувствовали: что-то идёт не так. Что-то важное они упустили.
И тогда я переменился в лице. С моего лица исчезли все следы улыбки, уступив место жёсткому, холодному выражению: глаза сузились, а челюсть сжалась.
— Вы не поняли, — произнёс я ледяным тоном, чеканя каждое слово, — на кого подняли свои жадные ручонки.
И в следующее мгновение я приподнял двуручный молот одной рукой так, чтобы они видели, насколько легко я это делаю, и с силой ударил его клином по каменному полу кузни.
Звук получился такой, словно в тесном помещении ударил колокол. Гулкий, вибрирующий, пронизывающий до костей. И в тот же миг я активировал свою магию на полную: всю свою силу, всю мощь, что давали мне многочисленные артефакты в моих руках и позади меня, я вложил в один-единственный импульс, направленный на металл.
Эффект был мгновенным и ошеломляющим.
Ножи в руках Морта начали нагреваться. Он удивлённо уставился на них, и в его глазах мелькнул страх, когда бронза внезапно стала наливаться алым, а затем и ослепительно-жёлтым светом. Рукояти, обмотанные кожей, задымились, и он с криком выронил их, но было поздно: его ладони уже покрылись ожогами.
Чинкуэда Лиры засияла алым, словно её только что вынули из горна. Она попыталась удержать её, стиснув зубы, но боль была невыносимой. Её ладонь, привыкшая к мозолям и шрамам, сейчас горела заживо, и она с проклятием отшвырнула оружие. Баклер, окованный бронзой, тоже раскалился, и она сорвала его с руки, оставив на коже багровый след ожога.
«Рога оленя» Клыка (этот странный сплав) засветились особенно ярко, приобретя цвет расплавленной лавы. Здоровяк взревел от боли, когда металл прожёг его ладони до мяса, и выронил кастеты. Они упали на пол с глухим стуком.
Иглы Грима, зажатые между пальцами, раскалились за долю секунды. Он вскрикнул высоким, визгливым голосом, полным неожиданной боли, и попытался стряхнуть их, но они уже прожгли дыры в его перчатках и впились в кожу, оставляя чёрные, дымящиеся отметины. Запахло палёной кожей и раскалённым металлом.
Но это было ещё не всё. Я не просто нагрел металл: я подчинил его своей воле.
В тот же миг, когда они выронили оружие, я мысленно потянулся к раскалённому металлу. Вся моя магия, весь мой дар, усиленный перстнями, сконцентрировался на одной задаче. Бронза, сталь, сплавы: всё, что секунду назад было оружием в их руках, внезапно ожило. Ножи, чинкуэда, баклер, кастеты, иглы, даже металлические пряжки на ремнях и заклёпки на одежде: всё, что содержало металл, начало плавиться.
Металл тёк, словно вода, стекал с их тел, оставляя дымящиеся дыры в одежде и обжигая кожу. Капли расплавленной стали и бронзы падали на каменный пол, шипя и разбрызгивая искры, но тут же подхватывались невидимой силой и устремлялись вперёд. Это было похоже на то, как реки ртути текут вверх, против всех законов природы.
Страх, который я увидел в их глазах, был подобен внезапно разверзшейся бездне. Этот ужас, первобытный и липкий, смешался с неверием, когда раскалённые кое-где уже и до жёлтого, почти солнечного свечения ручьи расплавленной стали, бронзы и меди, повинуясь моей несгибаемой воле, единым, слаженным потоком устремились прочь от их обожжённых, дрожащих рук. Они текли по воздуху, словно живые, извиваясь и переливаясь, и в этом движении было что-то гипнотическое, завораживающее и одновременно жуткое, противоестественное. Запах горелой плоти и палёной кожи, ещё мгновение назад висевший в воздухе, сменился чистым, резким запахом раскалённого металла. Я чувствовал каждый из этих потоков так, словно они были продолжением моих собственных пальцев. Вот тугая, тяжеловесная струя от чинкуэды Лиры: в ней ощущается солидность хорошей стали, многократно прокованной и закалённой. Вот более лёгкая, текучая бронза от ножей Морта. А вот странный, искрящийся, почти непокорный сплав «рогов оленя» Клыка, который вибрирует на грани моего восприятия, пытаясь сопротивляться, но всё же сдаётся, подчиняясь грубой силе моей магии, усиленной перстнями. И, наконец, россыпь мельчайших, почти невесомых капель от игл Грима — каждая из них остра, как и прежде, но теперь они текут туда, куда прикажу я.
Все эти металлические реки, журча и шипя, устремились ко мне. Я стоял, чуть расставив ноги и выставив вперёд
