что живёт в Москве, занимаясь Мандельштамом и Пастернаком, но герой понимает, что занимается она невнятным экономическим шпионажем. Несмотря на это он влюблён, но поцелуи имеют привкус печали.
«Мы бы, конечно, не выхватывали фразы, если бы сам автор не выделял их по-шкловски — фраза, стоящая отдельно, она же голенькая, все видно! О девушке, с которой роману «Губы ее были на службе у правительства», — тут природное хулиганство подвигает нас на уточнение: какие губы имеет в виду автор?»… Эти претензии рецензента находятся уже не на уровне орфографии, то есть — слова, а на уровне фразы.
Опасность для рецензента тут следующая: недостаточное чутьё может поставить его в смешное положение. Вот как замечательно пародирует это Логинов: «Повтор слов. Читателю предоставляется самому посчитать, сколько раз граф употребил на сорока шести строках слово "она" или "была". Отмечу лишь удивительную парность повторов: в конце первого абзаца в одном предложении употреблены слова "голая" и "голыми" (в том же предложении — дважды "она"). В конце третьего абзаца дважды фигурирует слово "лапами". В том же абзаце Мильтон "пустил", потому что черепаха "выпустила", там же два раза подряд слово "опять". Примеров можно накопать ещё, но не будем занудничать. б) Тавтологии. Скрытая тавтология весьма распространённая ошибка неопытных и плохих литераторов."…небольшая черепаха величиною с шапку" — классический пример подобного ляпа. Если указаны размеры (с шапку), то зачем говорить, что они невелики? Или граф хочет сказать, что для болотной черепахи вырасти величиной с шапку, значит быть небольшой? Но это уже откровенное враньё».
Намёки на то, что человек знает, как написать наикраше и наилучше (а этим грешат именно писатели, известные и скрытые) — предвестник гибели. Это страшная беда, когда редактор знает лучше писателя, как надо написать. Он корёжит и гнёт тест — как Великий Инквизитор своего знаменитого подследственного. Из лучших, так сказать побуждений.
Интересно, как выглядит Бабель после такой фронтальной редактуры. Или, «Охота на Снарка» после увязывания сюжетных линий и связывания смыслов.
Наконец, есть третий вид критики. Эти претензии, связанные с тем, что недостаточно хорош сюжет, читать рецензенту было скучно, и вообще он что-то раньше подобное видел. Не говоря уж об отсутствии гуманизма, антисемитизме, антикоммунизме и любой другой идеологии. Праведный гнев логиновского рецензента имеет неподражаемый пафос: «…И когда первые малолетние читатели погибли на рельсах, Лев Толстой не бросился вслед за ними…».
Все эти роли очень характерны — и особенно они интересны, потому что на Сетевых конкурсах людям не платят за рецензии. Там рецензирование — веление сердца. И то, как эти люди выстраивают свои аргументы, есть знаки их характеров, привычек, наконец, жажды коммуникации, — всего того, что не имеет никакого отношения к собственно литературе.
Быть настоящим редактором — высокое искусство, потому что настоящий критик видит скрытый потенциал текста, он может что-то подсказать писателю, объяснить ему, что тот в пылу битвы с клавиатурой, может быть, не заметил. Настоящий редактор сочетает в себе высокую образованность и осторожность сапёра. Очень часто рецензент присваивает себе редакторские функции — но не его дело дописывать текст и принимать решение о будущем автора.
Точно так же, как это не дело корректора, редактора и критика.
Вот и все. Смежили очи гении.
И когда померкли небеса,
Словно в опустевшем помещении
Стали слышны наши голоса.
Мудрый рецензент понимает, что надо приложить огромное усилие, чтобы обдумать качество и свойства текста, он понимает так же, что его мнение — частно и объективности в литературе всё равно нет. Мы живём не в литературоцентрической стране. В эпоху поголовной грамотности пишут все, а критерий оценки литературного текста утерян — нет единого измерителя.
Есть легенда об Александре Твардовском, бывшем некоторое время главным редактором «Нового мира». Легенда гласит, что на его столе было две папки с присланными рукописями. «Это», — говорил он. «Задеёт. А это — не задеёт».
Вот это был честный подход, который я и предлагаю применять — задевают, затрагивают буковки что-то в душе — или нет.
Перед вами множество рассказов, большинство из которых вам не понравились. Более того, они мало кому понравятся, кроме их авторов. Я предложил бы ограничиться перечислением того что «задеёт», то есть того, что вас задело. Это не означает, что текст хорош, возможно, он написан человеком интересным в совсем другом деле. Может быть, это деталь, или фрагмент повествования. Может быть, это удачная метафора — единственная на весь рассказ.
Этим и отличается рецензент-доброволец.
Он свидетель, который описывает то, что видел, а не прокурор и не судья. И в этом его выгодная и великая позиция.
Вернёмся к началу — есть совершенно разные специальности — критика (их правда вовсе нет, они будто стеллерова корова, и только самозванцы притворяются нынче критиками), есть редактор, дело которого подготовить рукопись к печати, есть рецензент, дело которого объяснить издателю, стоит ли мараться об автора (если рецензент внутренний) и стоит ли покупать книгу (если рецензент внешний).
Сетевые конкурсы вольного безденежного типа (речь идёт не о премии, а о том, что сетевому рецензенту на них не платят за характеристику текста) дают нам уникальную возможность не быть ни тем, ни другим, ни третьим. При этом никто не отнимает права судить обо всём, но я решительно против обязанности прислушиваться. Никто не против возможности редактора написать свой роман, но я решительно против сублимации романа в редакторской правке и технических рецензиях.
Но ещё помните, что обсуждение в Сетевых конкурсах напоминает старый анекдот про каратиста. Тот приехал в деревню, долго кричал «Кто на меня?!», сельчане выпихивают, наконец, какого-то амбала. Амбал бьёт каратиста в бубен, и каратист долго лежит без движения.
— Что, ушёл? — спрашивает он, открыв один глаз.
— Нет, — отвечают ему.
— Ну, уйдёт — всем в глаз дам, — говорит каратист и закрывает глаза.
Не надо хамить своим соседям — хотя графоманы у вас тоже в соседях, само их существование на свете всем нам (то есть, разумеется — всем «не им») неприятно, но хамить всё же не надо. Не нужно с визгом рвать графоманское жалкое тело, мазаться в крови, да ещё и булькать свежей кровью в горле. Меня вообще пугает религиозная неистовость. Я всяких Пассионарий, Долорес, извините за выражение, Ибаррури, побаиваюсь. Оно конечно, лучше стоя, чем на коленях, но как-то хочется, чтобы все занимались этим в любимых позах.
И не надо придумывать хитроумных схем для голосования, придумывать стратегии для выигрыша. Это ведь не редакторский стол, не место рецензента даже
