собак, до смерти перепугался за свои полушария и, не зная, где избавиться от продуктов своей химии, вернулся в гостиную, дрожа так, словно он промёрз до мозга костей. Прочие, завидев кардинала и полагая, что он опустошил свои естественные резервуары и очистил свои высокодуховные трубки, позавидовали его счастью. Цирюльник живо вскочил с места, будто ему приспичило разглядеть гобелены и посчитать балки, первым очутился у двери и, заранее ослабив задний зажим, с песней направился в желанное прибежище.
Однако там ему, как и Лабалю, пришлось принести сбивчивые извинения вечной заседательнице и захлопнуть дверцу так же быстро, как он её открыл. Цирюльник вернулся с запруженными и распёртыми каналами. За ним остальные гости прошли тем же путём, но никому из них не посчастливилось освободиться и облегчиться, и все они в прежнем смущении восседали вокруг Людовика и сочувственно переглядывались, задницами понимая друг друга лучше, чем языками, ибо в действии телесных составляющих нет никаких двусмысленностей, всё в нём разумно и просто, и посему этой наукой мы овладеваем, едва родившись на свет.
– Полагаю, – сказал кардинал цирюльнику, – сия дама просидит там до завтра. Чего ради Бопертюи позвала сюда сию слабую утробой болящую?
– Она битый час трудится над тем, на что мне потребно две минуты. Лихоманка её забери! – вскричал Оливье Леден.
Все приближённые, мучаясь коликами, переминались с ноги на ногу, дабы стерпеть и сдержать нечистые материи, когда помянутая дама вернулась в гостиную. Само собой, её нашли прекрасной, изящной и охотно поцеловали бы её туда, где у них самих столь нестерпимо свербело. Даже свет нового дня никто никогда не приветствовал так, как сию освободительницу бедных несчастных утроб. Лабалю встал. Прочие пропустили духовенство вперёд из почтения, уважения и благоговения к церкви и снова, набравшись терпения, принялись корчить рожи. Король смеялся про себя вместе с Николь, споспешествовавшей удушению маявшихся животами господ. Бравый капитан швейцарцев, больше других отдавший должное блюду, в которое повар положил слабительный порошок, запачкал свои короткие штаны, полагая, что выпустит один лишь фук. Пристыженный и здравомыслящий, он почёл за благо забиться в уголок, лишь бы король не учуял запашка. В этот момент вернулся кардинал в ужасающем смятении, ибо он узрел в епископском кресле Бопертюи. Невыносимо страдая, он втащился в гостиную и испустил истошное «О-о!», обнаружив Николь рядом с королём.
– Что ещё? – вопросил король да столь грозно глянул на священника, что любого другого на его месте хватил бы родимчик.
– Сир, – ничуть не смутившись, молвил кардинал, – всё относящееся к чистилищу находится в моём ведении, и должен вам сказать, что в этом доме нечисто.
– Раб Божий, – скривился король, – как смеешь ты шутить со мной?
При этих словах у всех присутствующих душа ушла в пятки, а в зобу дыханье спёрло.
– Где ваше почтение к королю? – От окрика Людовика все побледнели, а он резко открыл окно и крикнул: – Эй, Тристан! Поди-ка сюда!
Главный королевский прево не замедлил явиться. Поскольку все эти господа были никем, пока король их не возвысил, он точно так же мог в приступе гнева сровнять их с землёй, и потому Тристан нашёл всех, кроме кардинала, полагавшегося на защиту сутаны, остолбеневшими и донельзя подавленными.
– Кум, препроводи господ в зал суда на набережной, они согрешили и опозорили самих себя своим чревобесием.
– Хороша ли была моя шутка? – спросила Людовика Николь.
– Хороша-то хороша, но чертовски зловонна, – засмеялся король.
Из этих слов дружки его поняли, что на этот раз король оставит их головы в покое, и возблагодарили милосердное небо. Этот государь весьма любит шуточки грязного пошиба. Но он отнюдь не злой, говорили его сотрапезники, располагаясь у дамбы на берегу Шера под надзором Тристана, который, как добрый француз, составил им компанию, а потом проводил по домам. Вот почему с тех самых пор жители Тура никогда не гадили у дамбы, зная, что её облюбовали придворные.
Как верный паж, я не оставлю этого великого короля, не вспомнив о дьявольской шутке, которую сыграл он с Годгран, высохшей старой девушкой, страшно горевавшей, потому как за свои сорок лет так и не сумела найти покрышку для своего горшка, и бесившейся оттого, что остаётся нетронутой, ровно мул. Проживала она по соседству с Бопертюи, там, где проходит Иерусалимская улица, да столь близко, что с балкона госпожи Николь было и видно и слышно всё, что происходит в её комнате, расположенной на первом этаже. Король часто забавлялся, подглядывая за сей вековухой, а та и не подозревала, что Его Величеству до неё рукой подать. И вот в один ярмарочный день случилось королю повесить молодого горожанина, который посмел силой взять одну благородную пожилую даму, по ошибке спутав её с молодой женщиной. В общем-то он не сделал ничего плохого упомянутой даме, напротив, оказал ей честь, приняв за молодуху, и всё бы ничего, коли, обнаружив свою оплошность, он не разразился потоком брани, ибо предположил, что его обхитрили, и решил в качестве вознаграждения забрать у неё красивый серебряный кубок. Этот юноша был силён во всех отношениях и так красив, что весь город собрался посмотреть на его казнь из жалости и любопытства. Сами понимаете, что чепчиков на площади собралось больше, чем шапок. Молодой человек в самом деле очень красиво подёргался на верёвке и в полном соответствии с обычаем, принятым у висельников того времени, умер, галантно воздев к небу то самое копьё, которое наделало столько шуму. Многие дамы заметили по этому поводу, что не уберечь подобное сокровище от виселицы есть прискорбнейшее злодеяние.
– Что вы скажете, – спросила Бопертюи короля, – коли мы подложим сего красавца-висельника в постель к Годгран?
– Мы её перепугаем, – отвечал Людовик.
– О, сир, ни в коем разе! Будьте уверены, она ласково примет мужчину мёртвого, ибо питает страстную любовь к мужчинам живым. Вчера я видела, что она проделывала перед колпаком, который напялила на спинку стула, вы бы со смеху умерли над её речами и ужимками.
И вот пока сорокалетняя дева удалилась к вечерне, король приказал двум стражникам снять с виселицы молодого горожанина, отыгравшего последнюю сцену своего трагифарса, и нарядить его в белую рубаху. Стражники перелезли через изгородь садика Годгран, уложили упомянутого висельника в кровать так, что его было видно в окно, и удалились. Король играл с Бопертюи в комнате с балконом, ожидая того часа, когда старая дева уляжется
