но из всего, что было ими сказано, коннетабль мог сделать вывод, что ни один мужчина из обитателей дома тут не повинен ни сном ни духом; лишь один слуга, которому было поручено стеречь сад, хранил упорное молчание. Ничего от этого стража не выведав, коннетабль схватил мерзавца за горло и в ярости задушил его. И тогда коннетабль умозаключил, что непрошеный его помощник проникал в замок через сад, куда вёл с берега реки потайной ход. Тем, кто не знает расположения замка д’Арминьяков, мы сообщим, что он занимает обширную усадьбу по соседству с великолепными строениями дворца Сен-Поль. Позднее на том месте был возведён замок Лонгвиль. В то время, о коем идёт речь, жилище графа д’Арминьяка через монументальные каменные ворота имело выход на улицу Сент-Антуан; замок был отлично укреплён, и высокие стены ограды, тянувшиеся по берегу реки против Коровьего острова – там, где ныне находится пристань Грев, – были снабжены башнями. Всё это можно было видеть на рисунке, долгое время хранившемся у кардинала Дюпра{51}, королевского канцлера.
Коннетабль ломал себе голову; перебрав в уме все известные ему испытанные способы засады, он выбрал наконец наилучший из них и приспособил его столь умело к данному случаю, что обольститель неминуемо должен был попасться, как заяц в силок.
– Чёрт возьми! – воскликнул он. – Тот, кто наставил мне рога, теперь не вырвется из моих рук, и у меня ещё хватит времени поразмыслить, как расправиться с ним!
И бородатый, храбрый воин, не раз одерживавший верх над самим Жеаном Бесстрашным, обдумал порядок сражения, которое решил дать своему неведомому врагу.
Отобрав изрядное количество самых преданных и ловких стрелков, коннетабль разместил их внутри башен, выходивших к реке, и под угрозой жесточайшего наказания приказал стрелять без разбора в любого обитателя замка – за исключением своей супруги, – кто выйдет из садовой калитки и кто будет днём или ночью пропускать любовника через потайную дверь. Такие же распоряжения были отданы и тем людям графа, кто сторожил вход в замок со стороны улицы Сент-Антуан.
Слугам и даже капеллану было велено, под страхом смерти, не выходить никуда из жилищ своих. А поскольку с обоих флангов оборона замка поручена была стрелкам из личной охраны коннетабля, которым было приказано не спускать глаз с боковых улиц, то неведомому любовнику, наградившему коннетабля рогами, неминуемо предстояло быть схваченным в тот самый миг, когда, ничего не подозревая, он придёт в условный час дерзко водрузить своё знамя в самом сердце законных владений графа. В такую западню не мог не попасться даже самый ловкий человек, разве только что он оказался бы под особым покровительством Божьим, как наш добрый апостол Пётр, коему Спаситель не дал утонуть в волнах Тивериадского озера в тот достопамятный день, когда ему вздумалось испытать, не окажется ли вода столь же твёрдой, как суша.
У коннетабля оказались дела в Пуасси, и он должен был тотчас после обеда сесть на коня; зная о намерении своего супруга, графиня ещё накануне решила пригласить своего юного поклонника на приятное состязание, в коем сила всегда оказывалась на её стороне.
Пока коннетабль готовил, как было описано выше, засаду в своём замке и расставлял вокруг потайной двери зоркую стражу со смертоносным оружием в руках, дабы схватить обольстителя, откуда бы тот ни явился, жена коннетабля тоже не сидела сложа руки и не зевала по сторонам.
Надо сказать, что пригвождённая служанка вскоре «отгвоздилась», а затем, дотащившись кое-как до своей госпожи, сообщила ей, что рогоносный сеньор пока ничего не знает, и, раньше чем отдать Богу душу, она утешила дорогую свою госпожу, заверив, что та во всём может положиться на её сестру, которая служит в замке прачкой и охотно даст изрубить себя на мелкие кусочки, как мясо для колбасы, лишь бы угодить госпоже; камеристка сказала, что сестра её была самой ловкой и продувной бабёнкой во всей округе и славилась от Турнеля до Траугара среди простого люда как женщина весьма изобретательная на разные выдумки в запутанных сердечных делах.
Тогда, не переставая оплакивать кончину верной своей служанки, графиня призвала к себе прачку и, приказав ей бросить стирку, начала вместе с нею так и сяк раскидывать умом, желая спасти Савуази даже ценой всего счастья, что суждено ей в жизни. Прежде всего женщины стали обдумывать, как бы его уведомить о подозрениях коннетабля и предупредить, чтобы он вёл себя осторожно.
И вот услужливая прачка, нагружённая, словно мул, грудой белья, попыталась выйти из замка. Но у ворот она наткнулась на вооружённого человека, не желавшего внимать никаким её доводам и мольбам. Тогда из великой преданности своей госпоже прачка решила атаковать солдата с наиболее уязвимой стороны и своим бойким заигрыванием вскоре так растормошила его, что он весьма охотно позабавился с ней, хотя и был при всех своих воинских доспехах. Но и после этого он ни за что не соглашался пропустить прачку на улицу, и, как ни старалась она вслед за тем получить разрешение на выход из замка от других, самых красивых молодцов, думая, что они будут полюбезнее, ни один из стрелков и прочих вооружённых стражей так и не осмелился открыть перед ней хотя бы самую узенькую лазейку.
– Вы скверные, неблагодарные люди, – с возмущением воскликнула прачка, – не хотите отплатить мне добром за добро!
По счастью, благодаря шашням с воинами она обо всём разузнала и, с большой поспешностью воротясь к своей госпоже, поведала ей о чёрных замыслах графа.
Тогда они стали снова держать совет, но беседа их обо всех этих военных приготовлениях, о грозных графских приказах, о его тайных, пагубных, дьявольски коварных распоряжениях, о страже и обороне замка заняла времени не более, чем его требуется для того, чтобы дважды пропеть аллилуйю, – и обе уже поняли тем шестым чувством, коим наделена каждая женщина, что бедному любовнику грозит великая опасность.
Как только графиня узнала, что лишь ей одной дозволено выходить из замка, она, не мешкая, воспользовалась своим правом, однако ж ей не удалось отойти от дому и на расстояние стрелы, пущенной из самострела, ибо коннетабль велел четырём пажам своим ни на шаг не отходить от графини, а сверх того приказал находиться при ней неотлучно двум офицерам из своей личной стражи. Тогда бедная супруга коннетабля вернулась к себе в покои и заплакала горше всех Магдалин, изображения коих мы видим в храмах.
– Увы! –
