Горя желанием запеть вдвоём одну и ту же нежную песню, они быстро настроили в лад свои лютни и с превеликим успехом стали разбираться в колдовских письменах любви. И вот в скором времени до сведения королевы Изабеллы дошло, что лошади красавца Савуази гораздо чаще стоят в конюшнях её кузена д’Арминьяка, нежели у дворца Сен-Поль, где проживал старый камергер после того, как было разрушено его прежнее обиталище – по приказу Парижского университета, как это всем известно. Опасаясь, как бы с графиней Бонн не приключилась какая-нибудь беда, ибо вышеназванный коннетабль с такой же лёгкостью привык играть кинжалом, как священник раздавать благословения, сия бдительная и разумная государыня, обладавшая умением бросить при случае искусный намёк, однажды при выходе от вечерни обратилась к своей кузине графине д’Арминьяк, когда та подошла с молодым Савуази окропить себя святой водой:
– Мой друг, не замечаете ли вы крови в этой воде?
– Ба! – бросил в ответ королеве Савуази. – Любовь любит кровь, Ваше Величество.
Королева нашла эту мысль весьма удачной и тотчас же её записала, а позднее увидела её в действии, когда король Карл, её супруг и повелитель, жестоко расправился с её возлюбленным, о восхождении звезды которого вы услышите в нашем повествовании.
Из многочисленных наблюдений известно, что в весеннюю пору любви кавалеры и дамы всегда страшатся выдать тайну своего сердца и, отчасти из благоразумия, отчасти ради приятной забавы морочить людей, скрывают от них свои похождения, и оба наперерыв стараются играть в прятки. Но довольно бывает одного мгновения рассеянности – и прахом пойдут все долгие предосторожности.
И вот в самом разгаре любовных радостей несчастная женщина попадается, как птичка в сети, или же друг её при своём посещении – иногда прощальном – оставит после себя след в виде шпор, забытых по роковой случайности, или перевязи, или иных принадлежностей мужского костюма. А тогда удар шпаги разрывает те милые узы, в которые они оба усердно вплетали золотые нити любовных услад! Но покуда жизнь насыщена страстью, нечего думать о кончине, да и разве пасть от шпаги ревнивого супруга – не прекрасная смерть для любовника, ежели только смерть бывает прекрасной! Именно так и суждено было оборваться любовному счастью графини.
Однажды утром, когда у коннетабля д’Арминьяка выдался свободный часок благодаря нежданному бегству из Ланьи герцога Бургундского, ему вздумалось пожелать своей супруге доброго утра, и он вознамерился разбудить её достаточно нежным способом, чтобы она не рассердилась, и вот графиня, погружённая ещё в сладкую утреннюю дремоту, не подымая век, пробормотала в ответ на его прикосновение:
– Ах, оставь меня, Карл!
– Ого! – изумился коннетабль, услыша имя святого, который вовсе не числился среди его небесных покровителей. – Что это за Карл у вас в голове?
Не прикасаясь больше к жене, он вскочил с кровати и с пылающим от гнева лицом, обнажив шпагу, бросился по лестнице наверх – туда, где спала служанка графини, подозревая в ней сообщницу преступления.
– Эй ты, чёртова потаскуха! – закричал он, давая волю своему гневу. – Читай молитву, сейчас я прикончу тебя. Какой такой Карл повадился ходить ко мне в дом?
– Ах, сударь, – отвечала служанка, – кто вам сказал об этом?
– Ну, держись! Я уничтожу тебя безо всякой пощады, коли ты не расскажешь мне всё подробно, как и когда они встречались, как договаривались о свиданиях. Но если ты будешь вилять да спотыкаться на каждом слове, я сумею в один миг пригвоздить тебя своим кинжалом… Говори!
– Пригвоздите же, коли так, – отвечала служанка. – Всё равно вы ничего от меня не узнаете!
Разъярясь ещё больше от сего благородного ответа, коннетабль и в самом деле пригвоздил её к стене, после чего снова бросился в комнату своей супруги, приказав повстречавшемуся ему на лестнице оруженосцу, которого разбудили вопли служанки:
– Ступай наверх, я немножко круто проучил Билетту.
Прежде чем вновь явиться к жене, коннетабль пошёл к маленькому сыну, мирно в ту пору спавшему, и, грубо схватив его, потащил к матери. Та открыла глаза – и, как вы можете себе представить, весьма широко открыла, – услыша детский плач. С превеликим волнением увидела она своего малютку на руках у коннетабля; правая рука д’Арминьяка была в крови, и красными от ярости глазами поглядывал он то на мать, то на сына.
– Что с вами? – молвила графиня.
– Сударыня, – обратился к ней с вопросом её скорый на расправу супруг, – от кого рождён сей ребёнок? Мой он или друга вашего, Савуази?
При словах этих графиня Бонн побледнела и бросилась к своему сыну так стремительно, как бросается в воду испуганная лягушка.
– Разумеется, он наш! – отвечала она.
– Коли вы не желаете, чтобы голова его покатилась к вашим ногам, – продолжал муж, – сознайтесь во всём и отвечайте прямо: есть у меня по вашей милости помощник?
– Да.
– Кто же это?
– Это вовсе не Савуази, но я не назову вам никогда имени этого человека, я его не знаю.
Тут коннетабль вскочил с места и, схватив жену за руку, хотел было перерезать ей глотку, но, кинув на него гордый взгляд, она воскликнула:
– Что ж, убивайте, только не смейте прикасаться ко мне!
– Нет, я не стану лишать вас жизни, – возразил супруг, – у меня припасено для вас такое наказание, что будет хуже смерти. – И, произнеся эти жестокие и язвительные слова, коннетабль удалился, опасаясь хитростей и обманов, к коим охотно прибегают женщины в затруднительных случаях, и их никогда не поймать в ловушку, ибо они заранее, и денно и нощно, в одиночку или с подружками, обдумывают и изобретают на такой случай всяческие увёртки.
Немедля пошёл он допрашивать своих слуг, приводя их в ужас своим разгневанным грозным ликом, и все они отвечали ему, как Богу Отцу в Судный день, когда будет держать ответ каждый из нас. Никто из слуг и не подозревал, какая великая беда таилась под покровом кратких вопросов и коварных выпытываний их господина,
