сокрушалась она. – Милого моего убьют, и я больше его не увижу!.. А сколько нежности было в речах его, сколько прелести в его ласках!.. Так неужто же прекрасная голова, что так часто покоилась на моих коленях, будет мёртвой, холодной? О, зачем не могу я швырнуть моему жестокому супругу пустую и никудышную голову вместо бесценной, полной очарования головы моего друга!.. Голову смрадную – вместо благоуханной! Ненавистную – вместо горячо мною любимой!
– Ах, сударыня, – воскликнула прачка, – что, если нам напялить господское платье на сына повара, который влюблён в меня по уши и очень мне докучает? А потом, нарядивши этак молодчика, мы выпроводим его через потайную дверь…
Тут сообщницы обменялись взглядом, выдававшим их кровавый замысел.
– А когда поваришку убьют, – продолжала прачка, – все солдаты разлетятся как журавли.
– Хорошо. Но что, если граф опознает беднягу? – И в глубоком волнении графиня, покачав головой, воскликнула: – Нет, нет, дружок! Здесь должна быть пролита без всякой жалости благородная и только благородная кровь!
Затем, подумав немного, она, чуть не прыгая от радости, обняла прачку:
– Знаешь, своим советом ты подала мне хорошую мысль, как спасти моего милого, и за это я так щедро тебя награжу, что ты будешь жить припеваючи до конца дней своих!
Засим графиня осушила слёзы, придала своему лицу выражение невинное, как у целомудренной невесты, взяла молитвенник, сумку для раздачи милостыни и направилась к церкви Сен-Поль, откуда уже доносился благовест, возвещавший начало вечерней службы. Надо сказать, что сей долг благочестия всегда свято выполнялся графиней, ибо она, как и все придворные дамы, была изрядной ханжой.
Мессу эту недаром прозвали в народе «расфуфыренной мессой»: здесь можно было встретить только щёголей и красавцев, молодых дворян и нарядных придворных дам, от которых веяло тончайшими ароматами; словом, здесь нельзя было увидеть одеяния без гербов, шпор без позолоты.
Итак, графиня Бонн направилась в церковь, приказав оставшейся в замке ошеломлённой прачке быть начеку. Вскоре она с большой торжественностью, в сопровождении пажей, двух лейтенантов и стражей, явилась в храм.
Надо сказать, что среди блестящих рыцарей, увивавшихся в церкви вокруг дам, у графини было немало воздыхателей, преданных ей всем сердцем и готовых, как это водится у молодых людей, поставить всё на кон в надежде на желанный выигрыш.
В числе сих соколов и ястребов, которые точили жадный клюв на прекрасную добычу и чаще шныряли глазами по скамьям, чем обращали их к алтарю и священнослужителям, был один юноша, коего графиня порою милостиво дарила беглым взглядом, ибо он был менее назойлив и, казалось, был уязвлён ею сильнее, чем остальные.
Юноша этот держал себя скромно, стоял неподвижно всегда возле одной и той же колонны и с немым восхищением взирал на ту, которую избрал он дамой своего сердца. Бледное лицо его было подёрнуто дымкой меланхолии. Оно говорило о сердце, способном глубоко чувствовать, как чувствуют люди, которые живут жгучими страстями и находят тайную усладу даже в безнадёжной любви. Таких людей на свете весьма немного, и куда чаще встречаются мужчины, предпочитающие всем известные грубые утехи тем неизречённым восторгам, что таятся и расцветают в сокровенной глубине души.
Жене коннетабля казалось, что юноша этот, хотя одежда его была опрятна, сшита складно и даже носила отпечаток тонкого вкуса, был всего-навсего бедным рыцарем, не имевшим иного достояния, кроме плаща и шпаги, и приехавшим из дальних краёв попытать счастья. И вот, догадываясь о его бедности и страстной его любви к ней и видя, как хорош собою этот стройный юноша с тёмными кудрями до плеч и какое у него кроткое, робкое выражение лица, супруга коннетабля от всей души желала, чтобы ему всегда сопутствовала благосклонность женщин и фортуны.
По обычаю хороших хозяек, у коих ничто зря не пропадает, она полагала, что пренебрегать поклонниками не следует, и стала по прихоти своей разжигать в нём страсть – то лёгкой улыбкой, то быстрым взглядом, скользившим невзначай в его сторону, словно ядовитая змейка. Не жаль ей было насмеяться над счастьем сей юной жизни, – властительная особа, она привыкла играть куда более важными людьми, чем простой рыцарь. А разве супруг её, коннетабль, не рисковал иной раз судьбою целого королевства, не ставил её на карту, как вы ставите мелкую монету, играя в пикет?
И вот прошло не более трёх дней, как при выходе от вечерни супруга коннетабля, указывая глазами королеве на молодого искателя любви, с усмешкой промолвила:
– Какой достойный человек!
Словцо это сохранилось в языке знати. Позднее им стали обозначать придворных особ. Именно графине д’Арминьяк, а не кому-либо иному обязан французский язык сим метким выражением.
Случайно графиня оказалась права в своём мнении о молодом дворянине. То был рыцарь Жюльен де Буа-Буредон, ещё не служивший ни под чьими знамёнами. Унаследовав от родителей поместье, где леса не хватило бы даже на зубочистку, и не располагая никакими ценными благами, кроме прекрасных даров природы, кои весьма кстати достались ему от покойной матушки, он задумал извлечь из них при дворе выгоду и прибыль, зная, как падки придворные дамы до естественных сих богатств и как дорого ценят их, предоставляя их обладателю получать с них верный доход от вечерней зари до утренней. Немало подобных ему молодых людей, вступив на узкую стезю женской благосклонности, пробивали себе дорогу в жизни, но Буа-Буредон был далёк от того, чтобы тратить свой любовный пыл расчётливо и скупо, – нет, он израсходовал его сразу, лишь только увидел на «расфуфыренной мессе» графиню Бонн во всём великолепии её красоты. С первого же мгновения он воспылал к ней истинною любовью – к вящей выгоде для своего кошелька, ибо нашего рыцаря совсем отбило от еды и питья. А такая любовь всего хуже, ибо она побуждает нас к воздержанию в пище всё время, покуда длится воздержание в любви, – два недуга, из коих довольно и одного, чтобы свести человека в могилу.
Таков был молодой рыцарь, о котором вспомнила прекрасная супруга коннетабля и поспешила прийти в храм, дабы предложить влюблённому умереть ради неё.
Войдя в храм, она тотчас увидела бедного своего обожателя, который, как всегда, стоял, прислонясь к колонне, и с радостным волнением поджидал графиню, всем существом своим устремляясь к ней, как страждущий больной тянется к солнцу,
