спать. Годгран вскоре вернулась домой, вприпрыжку да вприскочку, как говорят жители Тура из прихода Святого Мартина, до которого было не больше двух шагов, поелику Иерусалимская улица упирается прямо в стену монастыря. Годгран вошла в комнату и освободилась от сумки, молитвенника, чёток, образков и прочей амуниции старых дев, потом сняла тушилку с углей, раздула огонь, согрелась, погладила за неимением лучшего кошку, потом сходила в кладовку, приготовила ужин, вздыхая, и повздыхала, готовя ужин, поела в одиночестве, упёршись глазами в стену, а запив съеденное, так громко пукнула, что даже король услышал, а Бопертюи воскликнула:
– Эх, кабы висельник ей на это сказал: «Благослови вас Бог!»
Оба соглядатая прыснули со смеху, а потом король, верный христианин, глаз не отрывая, проследил за тем, как старая дева раздевается, любуется собой, выдёргивает волоски, выдавливает гадкий прыщ на носу, ковыряется в зубах, в общем, делает тысячу разных мелких дел, которыми – увы! – как это ни досадно, занимаются все женщины от мала до велика. Однако, не будь у них этих мелких природных изъянов, они так возгордились бы собою, что уже никто не имел бы возможности ими полакомиться. Покончив с водными и музыкальными импровизациями, старая дева залезла под одеяло и тут же испустила потрясающий, полный испуга, изумления и восторга вопль, обнаружив наконец висельника и почуяв прохладную его кожу и её молодой дух. Смутившись донельзя, она отскочила в дальний угол, но, поскольку знать не знала, что перед ней труп, вернулась, решив, что над ней шутят, изображая мертвеца.
– Подите вон, злой насмешник! – промолвила она.
Поверьте, тон её был весьма просительным и ласковым. Видя, что гость не шевелится, она рассмотрела его поближе и, признав молодого висельника, поразилась его красоте. Тут её пробрала фантазия проделать чисто научный опыт в интересах повешенных.
– Что это она делает? – смеясь, спросил Людовик.
– Пытается его оживить. Как того требует христианское человеколюбие…
Старая дева принялась ласкать, тереть и трясти молодого человека, моля святую Марию Египетскую оживить влюблённого мужа, упавшего с неба, как вдруг ей показалось, что милосердно согреваемый ею мертвец приоткрыл глаза. Тогда она прижала руку к его сердцу и почувствовала слабое биение. Наконец, благодаря теплу постели, стараниям и горячности старой девы, что жарче дыхания африканской пустыни, жизнь вернулась к красавцу-висельнику, которого совершенно случайно недодушили.
– Вот так-то мне служат мои палачи! – снова рассмеялся Людовик.
– О, нет! Вы не посмеете казнить его во второй раз, он слишком красив, – заявила Бопертюи.
– Верно, в приговоре нет ни слова о том, что его повесят дважды, но он женится на старухе…
Тем временем добрая вековуха поспешила за лекарем, славным цирюльником, который жил при аббатстве, и быстро привела его в дом. Он недолго думая взял ланцет и вскрыл молодому человеку вену, из которой, однако же, ни капли крови не выступило.
– Ах, – горестно вздохнул кровопускатель, – слишком поздно, кровь уже застоялась в лёгких.
Вдруг показалась первая капля, за ней вторая, а потом кровь полилась струёй, и вызванное верёвкой лёгкое удушье совершенно прошло. Молодой человек воспрял, слегка ожил, однако, по вполне понятным естественным причинам, тут же ослабел и впал в столь глубокое бесчувствие и бессилие, что все его члены обмякли и поникли. Старая девушка, которая, не отрывая глаз, следила за великими и благодатными переменами в теле сего дурно повешенного, тронула цирюльника за рукав и, указав пальцем на достойный жалости предмет, с любопытством вопросила:
– Он что, теперь всегда будет таким?
– О, да, весьма возможно, – отвечал учёный муж.
– Ах, повешенный он был гораздо галантнее.
При этих словах король расхохотался. Годгран и кровопускатель, узрев его на соседнем балконе, затряслись от страха, ибо смех этот прозвучал, точно второй смертный приговор бедному висельнику. Однако король слову своему не изменил и приказал обвенчать Годгран со спасённым ею прекрасным распутником. И справедливости ради Людовик повелел дать молодому человеку новое имя – Морсоф, что значит «Отнятый у смерти» – вместо и взамен того имени, которое он потерял на эшафоте. Поскольку Годгран скопила за свою жизнь немало экю, они стали доброй семьёй, и потомки их до сей поры живут в почёте ввиду верной службы Мортсофа королю Людовику Одиннадцатому. Вот только Морсоф до конца дней своих терпеть не мог виселиц и старых дев и уже никогда не назначал ночных свиданий.
Сие нас, мужчин, учит быть внимательными и никогда не допускать ошибок, не путать старух с молодухами, ибо, хоть нас и не вешают за наши любовные заблуждения, они по-прежнему чреваты серьёзными опасностями.
Жена коннетабля
Перевод С. Г. Вышеславцевой
Из честолюбия и расчёта, стремясь добиться самого высокого положения, коннетабль{49} д’Арминьяк женился на графине Бонн, которая ещё до замужества была страстно влюблена в юного Савуази, сына камергера Его Величества Карла VI{50}.
Коннетабль, суровый вояка, был невзрачен на вид и нравом весьма крут, густо оброс волосами, лицо имел топорное и морщинистое, вечно кричал и сквернословил, то вздёргивал на виселицу какого-нибудь разбойника, то потел в жарких баталиях, а в часы досуга придумывал всякие военные хитрости, любовными же делами пренебрегал. Нимало не стараясь скрасить супружескую жизнь какою-либо острой приправой, сей грубый рубака обнимал красавицу-жену равнодушно, как человек, голова которого занята куда более важными материями; а подобное хладнокровие всегда возбуждает в дамах вполне законное негодование, ибо для них приятности мало, если на нежности их и порывы страсти отзывается только супружеская кровать.
Посему не приходится удивляться, что, сделавшись женой коннетабля, графиня вся предалась любви к вышеназванному Савуази, коей было полно до краёв её сердце, что не осталось, разумеется, не замеченным её другом.
