вымотались. Только и смогли, что принять душ. К тому времени я уже соорудил добротную постройку во дворе, провёл туда свет, даже продумал отопление на зиму. Девушка настолько вымоталась, что не сопротивляясь приняла мою помощь. А потом я сидел под дверью, ждал, когда Ксюша искупается. На всякий случай, чтобы не упала, или не уснула стоя.
На руках отнёс в дом, уложил в кровать, укрыл, не слушая смущённого бормотания о том, что так «нельзя», «не положено» и «что люди скажут». Впрочем, Гринева уснула, недоговорив последнюю фразу. Когда вернулся, плюнул на все приличия и рухнул рядом. Сил на то, чтобы кинуть на пол матрас, застелить постельное, не осталось. К тому же саму перину я уволок на лето на чердак, который тоже благоустроил.
Проснуться с Ксюшей поутру в одной кровати оказалось не просто приятно. Правильным.
На моём плече уютно покоилась голова Оксаны. Это показалось таким уютным, даже правильным, что ли. Я долго лежал, слушая, как Гринева размерено дышит, как длинные ресницы дрожат, когда девушке снится что-то не очень приятное, как меняется ритм дыхания и стук сердца в такие минуты. Наверное, впервые за две своих жизни задумался о семье. Настоящей семье, с детишками, семейными традициями, домом, садом, с пирогами по выходным и ворчанием супружницы, если вовремя не пришёл к ужину с работы.
Но холостяцкое прошлое не отпускало, да и возраст подкачал. Куда молодой девчонке жить с таким древним стариком? Даром что тело молодое, мозги-то никуда не делись. Ей бы ровесника… Но Гринева упорно не замечала ровесников. Да и я, если честно, кривил душой, когда вспоминал свой прошлый возраст. Как-то незаметно втянулся в молодость, иной раз казалось, что действую глупо, как юнец, на возраст Егора.
В то первое утро, точнее, в обед, когда девушка проснулась, как-то само собой всё и произошло. Без той безумной адреналиновой страсти, которой нас обоих накрыло в лесной землянке. Спокойно, с нежностью, с горячим шёпотом и поцелуями, с тихими стонами, осторожными прикосновениями, счастливыми улыбками. И разговорами потом за чашкой вкусного сладкого чёрного чая с бутербродами.
Мы сидели на кухне, и впервые на моей памяти меня не раздражала женщина в моей рубахе на голое тело. Не люблю эти киношные клише, особенно в жизни. А тут вроде как так и должно быть. Может, дело не в одежде, а в женщине?
Оксана сидела на табурете, поджав под себя ногу, жмурилась от удовольствия, уплетая бутерброд с докторской колбасой, дула на горячий чай, смешно сложив губы трубочкой. Я восседал напротив, улыбался, напоминая самому себе сытого кота.
В тот день мы много разговаривали, обсуждали, потом занимались любовью, снова разговаривали, готовили вместе обед, точнее, ужин, из того, что нашлось в моём холодильнике. Как ни странно, нас никто не беспокоил, несмотря на то, что события набирали оборот. Даже вездесущий Митрич и соседки с пирогами не пришли. Вернее, заходили, оставили свёртки с угощениями на столе в саду, но в окна не заглядывали и в двери не стучали. Это я выяснил, когда запускал собаченцию в дом.
За разговорами выяснилось, у Гриневой много интересных идей и мыслей по поводу медицины. Слушал я внимательно, порой вставлял свои пять копеек, потом и вовсе предложил Гриневой подготовить проект. Оксана поначалу отнекивалась, наговаривала на себя: мол, молодая, кто послушает. Но идей загорелась.
А уж когда спустя несколько дней Гринева поделилась своими наработками, я и вовсе в какой-то момент заподозрил девушку в том, что она, как и я, живёт не первую жизнь. И знает будущее. Но нет, показалось. Просто Ксюша — чистая, где-то наивная, при этом очень такая практичная и даже рациональная — верила в людей, в советскую идею и в возможность сделать мир лучше. И хотела улучшать бескорыстно. Просто потому, что может.
Начала, кстати, с главного: с жеребцовского фельдшерского пункта. Я с удивлением узнал, что у Гриневой, несмотря на её нежность, доброту и наивость, хватка как у бульдога в профессиональной деятельности. Для нашей сельской больничке Оксана выбивала всё, что положено, доставала дефицит, пробивала назначения, санаторные путёвки. А вот для себя как-то обходилась. К стяжательству не стремилась, к вещам относилась равнодушно впрочем, как и к тряпкам. А ещё Ксюша хорошо шила и вкусно готовила. «Готовка — это увлечение, чтобы голову разгрузить. Помогает мысли в порядок приводить», — призналась девушка, когда я в очередной раз, попробовав новое блюдо какой-то не нашей кухни, восхищался её талантом.
В это лето у меня неожиданно появилась ещё одна боевая подруга. Новая учительница — восторженная девчушка, только-только со студенческой скамьи. Юрий Ильич по секрету рассказал: девчонка сама попросилась к нам на отработку. Отличица, спортсменка из хорошей семьи, ей прочили карьеру в Новосибирске, аспирантуру и прочее, но она выбрала никому не известное село Жеребцово.
Впрочем, насчёт неизвестного — это я загнул. После истории с чёрными копателями и похищением Оксаны Гриневой наше Жеребцово прославилось на всю страну, как и школа. Но очереди из желающих у нас жить и трудиться я что-то не заметил. А тут юная красотка с папой из номенклатуры да в наше болото. Удивительно? Да. Настораживает? Ещё как. Особенно с учётом того, сколько местных акул неожиданно заинтересовалось судьбой нашей школы и напрямую моей личностью.
К тому же милая Катенька нарисовалась как по заказу аккурат после разговора с товарищем Григорян о моей дальнейшей судьбе и карьерном росте. Я, грешным делом, сразу подумал: засланный казачок, старался избегать и меньше контактировать. Но девчонка оказалась хорошей, порядочной. Даже удивительно.
Как-то быстро все и сдружились: я, Оксана, Катенька и Ниночка. Поначалу жеребцовские девушки пофыркивали на городскую, притирались друг к другу, хмыкали и ревновали. Пионервожатая косилась на новенькую, Оксана, обычно сдержанная в эмоциях на людях, как-то напрягалась, старательно делая вид, что ей всё равно. Но я замечал, как Гринева нервничает, когда восторженная Катенька влетала в мой классный кабинет и с порога начинала фонтанировать идеями, захлёбываясь эмоциями. Иначе как Катенька про себя я девочку не называл. Небольшого росточка, светленькая, по-детски восторженная, домашний цветочек. Правда, цветочек оказался с характером.
Аделаиду Артуровну милая Катюша очень быстро поставила на место, вежливо, но твёрдо запретив называть себя деточкой. Товарищ Григорян очень удивилась такому выпаду, поставила на карандаш, но покровительственный тон оставила. Ну и слила заодно родословную Катюши вроде как случайно. Но к тому времени уже сделал свои выводы по Катерине.
Вот так и закрутилось всё. Четверо разных людей поверили в мою идею, и теперь с
